Забытый эдикт

— Господин Проэмперадор! — Джоанна Рисвелл, округлая и румяная, как налитое яблочко, прижала пухлые руки к груди. — Какая честь принимать вас в нашем скромном жилище! «Скромное жилище» являло собой двухэтажный особняк с пряничными башенками и воздушными флигелями, который по площади лишь немногим уступал конфискованной резиденции Уэсса. Внутри глаза слепила позолота — на вкус Рокэ ее было многовато, — да еще на вошедших со всех горизонтальных поверхностей таращились глиняные пастухи и пастушки. — Я явился незваным гостем и побеспокоил вас во время вечернего отдыха, — Рокэ поклонился хозяйке дома как принцессе, — но виной тому — муки совести. Я до сих пор не поблагодарил вас за чудесно организованный прием... Он говорил и говорил, хвалил за предусмотрительность и подлинно аристократический такт, позволивший не разругаться с гонористыми баронами, а в конце жестом фокусника извлек из-под полы колета тонкую шкатулку и подал ее даме. Заклинание «кагетские рубины... саймурская огранка...» вогнало ее в гипнотический транс, поэтому, когда Рокэ сказал: «Если не возражаете, я хотел бы увидеть ваших гостей», она кротко кивнула и развернулась, чтобы проводить. Дом наполняла легкомысленная мелодия клавесина. Женщина с хорошо поставленным голосом пела о ревнивом короле, который решил избавить жену от искушения и спровадить под венец герцога-Синие Глаза. Но королева в последний момент подменила невесту на пажа-Русый Локон и вместо одного любовника получила двух. — Господин Проэмперадор, — Джоанна Рисвелл покраснела до корней волос, вцепившись в шкатулку с рубинами как в спасительный плот, — ох, Создатель, да они с ума посходили петь эту крамолу... Простите, умоляю вас, простите, они сейчас же прекратят! Рокэ приложил палец к губам и покачал головой. Когда еще выдастся такое развлечение! Подхватил под руку хозяйку дома — та готовилась вот-вот бухнуться в настоящий обморок — и, замедлив шаг, направился на звук. Тем временем в песне королева наставляла мужу рога то с пажом, то с герцогом; любовным гнездышком им служила то королевская молельня, то зимний сад, то кабинет почтенного кансилльера. В финале исполнительница советовала престарелым мужьям держать свои подозрения при себе и не наводить молодых жен на мысли об изменах, иначе история ревнивого короля повторится в менее роскошных декорациях. Прекрасная мораль, кошки побери! Рокэ ступил в дверной проем розовой гостиной, когда Коломба Хейл отвернулась от клавесина, чтобы принять заслуженные аплодисменты. Присоединил несколько нарочито громких хлопков к общей овации. И с непередаваемым наслаждением пронаблюдал, как мертвенная бледность заливает сперва лицо Леонарда Манрика, затем — Робера Эр-При, а после — самой певицы. Что поделаешь, за чрезмерную любовь к театральным жестам его бранил еще отец. — Добрый вечер, герцог, — Коломба Хейл первой взяла себя в руки. Вряд ли она раскаивалась — после пыток Леонарда Рокэ в этом доме должны были возненавидеть, — но побочная дочь опального тессория не могла пойти на открытую конфронтацию с правителем Кэналлоа. — Я сожалею, если оскорбила вас. Клянусь, и в мыслях не держала. Ужасно неловкая ситуация... Если бы я только знала, то никогда бы не позволила себе... Но все же, смею надеяться, вы понимаете, что это была только шутка? — Которая не имеет под собой почвы, — взволнованно вставил Эр-При. — Да-да, — продолжила Коломба Хейл. — И направлена она вовсе не на вас. — Я смутил вас, сударыня, — Рокэ смотрел только на нее, — за что должен просить прощения. Признаюсь, ваш голос совершенно очаровал меня, поэтому соблазн дослушать песню до конца был слишком велик. Не тревожьтесь, мне не семнадцать лет, чтобы впадать в амок от пары веселых куплетов. Да и мстить женщине за ее невинные развлечения... как-то мелко. — За эту женщину есть кому ответить! — процедил Леонард. Госпожа Рисвелл тихо ахнула из-за плеча Рокэ, зашуршали юбки, по паркету дробно зацокали каблуки. Должно быть, побежала звать тяжелую артиллерию. Рокэ перевел испытующий взгляд на Леонарда. — Вы рветесь в бой, кавалер Манрик? Но ваша сестра ни в чем передо мной не провинилась. Инцидент исчерпан. — Долго ли устроить новый? — хмыкнул Леонард. — Сейчас я перед вами в чем-нибудь провинюсь. Он на мгновение опустил веки, будто собирался с мыслями, а затем слова посыпались, как градины — из распоротой тучи. — Мерзавец и распутник. Подонок и подлец. Гиена. Падальщик. Вы умеете торжествовать только над теми, кто слабее. Пользуетесь своей вседозволенностью. Сперва глумитесь над гордыми — а потом наслаждаетесь их муками. Презираете тех, кто вынужден глотать обиды. Хотя столкнись вы с подлинно могучим противником, первым дернете в кусты. Что, скажете, я не прав? По щекам Рокэ разлился жар, будто ему отвесили пару оплеух. Не то чтобы он не был готов к такому приему, но все-таки... не был. Рассчитывал, что Леонард ограничится парой злобных взглядов, в крайнем случае — язвительной репликой, а получил форменный вызов. Ну и как теперь себя вести? Доля правды в его речи, безусловно, присутствовала, перед самим собой было бы глупо это отрицать, но скорее в Закате выпадет снег, чем Рокэ начнет каяться. Сильный человек на месте Леонарда нашел бы для чего жить дальше, а этот, похоже, вздумал уйти поэффектнее. Ну и болван! Коломба Хейл застыла, прикрыв рот ладонью; Эр-При смотрел на Рокэ как на гранату, которая влетела в траншею и вот-вот рванет. А Леонард вошел в раж: его ноздри гневно раздувались, пальцы стискивали подлокотники кресла, будто он еле сдерживался, чтобы не вскочить и не наброситься на обидчика с кулаками. — Я скажу вам лишь то, что в застенках вы, похоже, повредились умом, — с ледяным спокойствием произнес Рокэ. Ну почему было не отправить бумагу с курьером? Нет же, захотелось лично вручить приказ о помиловании, может быть, объясниться... Хотя что здесь объяснишь? Вот именно, ничего. Что и показала встреча. — Ну разумеется, — Леонард хохотнул, — можно назвать меня безумцем и ни перед кем не оправдываться. Ко всему прочему вы еще и ужасно предсказуемы... трус. — Как бы вы ни старались, затеять с моей помощью самоубийственную дуэль у вас не выйдет. Так что прекратите зря сотрясать воздух, — продолжил Рокэ прежним тоном. О, эта блеклая рассудочность, никому-то она не по нраву. Разумными доводами не остановишь лошадь, что понесла. — Самоубийственную? — истерическая веселость Леонарда набирала обороты. — Уж не с Анэмом ли лучником я говорю? Или, может, с каким другим неуязвимым для человеческого оружия божеством? — Леонард, перестаньте! — выкрикнула Коломба Хейл, и Эр-При шагнул к ней, чтобы загородить собой, если вдруг в четырех стенах грянет буря. — Один невинно убиенный хромец на моей совести уже есть. Второго не будет. Манрик, уймитесь, иначе мне придется остужать ваш пыл водой из этой вазы. — Вы зазнались сверх меры, Алва! — Леонард вскочил, не поморщившись. — Думаете, повелительская кровь вас спасет? Ошибаетесь! Не спасла же она вашу... подстилку! Последнее слово он будто выплюнул через силу и теперь стоял, мелко подрагивая. Рокэ успел сделать три широких шага, прежде чем сумел себя остановить; сжал кулаки, чтобы не вцепиться в худую шею с острым кадыком и не придушить Леонарда к кошачьей матери. — Вы заговариваетесь! — рявкнул Эр-При. — Умоляю вас, герцог, он не в себе! — в голосе Коломбы Хейл звенели слезы. — Зазнался? — переспросил Рокэ, едва обуздывая ярость. — Да это вы зазнались, Манрик, если думаете, что я стану марать о вас руки. Такой гнилью не погнушается только королевский палач. И будьте уверены, к нему вы попадете в целости и сохранности, без лишних дыр в теле. Ко мне многие подсылали убийц, и где они сейчас? Кормят червей! Так что тешьте себя мыслью, что, когда вы отмучаетесь и окажетесь в Закате, компания у вас будет наизнатнейшая. — Я не подсылал убийц! — изо рта Леонарда брызнула слюна, и Рокэ брезгливо отстранился. — Вы это прекрасно знаете! Вы меня оболгали, изувечили, а теперь трусите отвечать за свои поступки. Я требую справедливости, божьего суда, и, если в вас осталась хоть малая толика дворянской чести, вы дадите мне удовлетворение! — Я не стану сражаться с калекой. За кого вы меня принимаете? Неправильно. Неверный тон. Но на пустые любезности не хватало выдержки. В самом деле, за кого они его принимают? Ждут, что он будет бесконечно уступать? Да одного помилования, которое выторговал старый лис, было уже много для этой зарвавшейся семейки! — За того, кто вы есть, хлыща и любителя красивых поз, — оскалился Леонард. — Это будет линия. Правда, у меня нет малолетних сыновей, которых можно было бы растлить после моей смерти, но ничего. Думаю, за несколько таллов мы подыщем вам мальчика по вкусу, а на внешнюю непохожесть вы уж закройте глаза. Он весь пошатнулся от пощечины, но не упал и не оступился. Торжествующе сверкнул серыми глазами, и тогда Рокэ замахнулся и хлестнул его по второй щеке, понимая, что безнадежно проиграл. А затем извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, ткнул под нос, чтобы Леонард даже сквозь навернувшиеся слезы прочел заголовок документа, и разорвал бумагу на мелкие кусочки. Леонард завороженно следил, как бумажные снежинки, кружась, падают на пол. В уголках его губ залегли горькие складки, щеки полыхали, а взгляд, когда тот поднял глаза, помертвел. — Это будет линия, — повторил он тихо. Рокэ не ответил. С подчеркнутой церемонностью поклонился Коломбе Хейл, скривился на негодующий прищур ее верного защитника и направился к выходу. Лишь у дверей, где, прижав руку к ребрам, задыхался старый Манрик, он развернулся к Леонарду: — На рассвете. У бывшей переправы. Только вы и секундант.