Забытый эдикт

Едва ворота Рисвелловского особняка распахнулись, Рокэ с силой вонзил шпоры в конские бока. Возмущенно заржав, Моро встал на дыбы, а потом сорвался в галоп — до свиста в ушах, влаги в глазах и онемевшей на лице кожи. Свитские быстро отстали. Тем лучше! Не попадутся под руку, когда из горько-пекучей смеси в его крови выкристаллизуется жажда убивать. Пока же Рокэ искал забытья в холоде ночных улиц, и из-под копыт Моро сыпали искры, стук подков отдавался эхом от каменных изгородей, а вслед ему брехали цепные псы. Вперед, вперед, вперед: через пустынные перекрестки, сточные канавы, от зажиточных кварталов до рыбацких лачуг. Один на один с нестерпимым жжением в груди. Он не хотел драться, но есть предел терпению и у святых, что уж говорить о балованном судьбой безбожнике. Он не хотел отказываться от предложения старого Манрика, но повелся на провокацию его сына, как прыщавый юнец. Знал же, чего добивается Леонард! Знал. Но не заткнул себе уши. Не вытравил засевшее в теле чувство вины. Не смолчал. Лично наблюдать за допросом было паршивой идеей, но в тюрьме Рамелин не имелось прикормленных людей, поэтому контролировать, чтобы Леонарду ставили правильные вопросы, тот давал правильные ответы и, главное, секретарь правильно вел протокол, Рокэ пришлось самому. Летом казалось, это ничтожная цена за собственную жизнь, жизнь Ричарда и верность связанного по рукам тессория. Но должность Манрик потерял, облизываться на Надор прекратил. А теперь и последняя выгода, которую Рокэ планировал выжать из признаний Леонарда, развеялась, словно утренний туман. Он до сих пор слишком плохо представлял, как возьмет столицу. Полно, да возьмет ли вообще? Никто не пленит Фердинанда, не зашьет ему рот и не отрубит руки по локти, чтобы коронованный боров никогда не передал хоть устно, хоть письменно: «Приказываю Рокэ, герцогу Алва, мятежнику и сквернавцу, выпустить себе кишки столовым тупым ножом». Он не мог освободить себя сам, не мог никого попросить об этой услуге. Клятва сидела в нем, точно мозговая опухоль, которую нельзя удалить, сохранив голову на плечах. Рокэ метался от одного мнимого сторонника к другому, как безнадежно больной — из монастыря в монастырь; но если паломник мог преклонить колени и взмолиться: «Создатель, избавь от напасти!», у Рокэ не было даже этой отдушины. Конечно же, стратегия, как избежать казни, у него имелась. Хорош бы он был, ожидай ареста, будто жертвенный баран! Но эта стратегия держалась на стольких «если», что на ее фоне выглядел надежно даже первый осенний ледок. Гальтарские кодексы в изысканиях оказались абсолютно бесполезны, но «История походов к Разрубленному Змею» таила весьма любопытный прецедент. Военачальник Примо Марикьяре, связанный кровной клятвой с анаксом Эодани Копейщиком, не спас своего повелителя, потому что гонца с призывом о помощи перехватили вариты. В результате анакс попал в плен и был зверски убит, тогда как Примо, относив положенный траур, продолжил служить уже его сыну. Описанное гласило: не знал о приказе, не было приказа. Не зря же древние любили повторять: «Ты сказал, я слышал», обещая исполнить веленное. Именно на этом допущении Рокэ и строил все свои планы, потому что других шансов выкрутиться из западни не нашел. Впервые он задумался о маркизе Эр-При еще в Олларии, в Ружском дворце, когда лежал без сна в своей брачной постели. Рядом съежился Ричард: укутался в одеяло с головой, прижал колени к груди и по временам крупно вздрагивал, как щенок, над которым издевались уличные мальчишки. Его дыхание оставалось затрудненным, а спина — сгорбленной, и Рокэ старательно гнал от себя мысли, что каждым из этих мальчишек был он сам. Воображал, как сделает Ричарда знаменем для всех притесненных... Но внутренний голос отрезал: «Нет». И он вспомнил об Эр-При. Взрослом. Замаранном чужой кровью по самую маковку. Потерявшим все, кроме жизни, и наверняка готовом снова рискнуть. Да, на роль мученика он подходил куда хуже — совсем не подходил, откровенно говоря, — но перед Эр-При ни капли не было совестно, и это решило все. По счастливому совпадению, судьбой изгнанника и его земель ровно тогда же заинтересовался Жоан Колиньяр, и фигурки в камзолах и фижмах затанцевали по доске так, как желал Рокэ, без малейших усилий с его стороны. Он лишь устранил кардинала — столп прежнего миропорядка, единственного, кто осмелился бы дернуть короля за рукав и проникновенно спросить: «Что вы творите, ваше величество?». Не сложнее, чем почесать себе нос, если сравнивать с тем, как извертелся Колиньяр, угождая Фердинанду. Возвращение изгнанника нужно было как следует подготовить. Поэтому всех, на кого мог опереться, Рокэ просил ставить палки в колеса Маранам и с добром вспоминать прежних герцогов. Он ловил на себе изучающие, недоуменные взгляды, порой звучали прямые вопросы: «Что вам до этого бедолаги?», но Рокэ лишь загадочно улыбался и с туманным видом намекал, что не хочет прерывать один из древнейших дворянских родов. Собеседники понимающе кивали и делали свои выводы. Рокэ не мешал, ведь люди всегда объяснят твои странности лучше тебя самого. Из достоверных источников ему доносили, будто он исполняет прихоть Катарины, каприз Ричарда, продался Эсперадору, готовит морисское вторжение, и еще тысячу безумнейших вариантов, но никто не предположил, что это выгодно лично ему. Чего еще было желать? Разумеется, на время кагетской кампании молва нашла себе другую жертву, но Рокэ не верил, что семена, посеянные так обильно, совсем не дадут всходов. Месяц за месяцем недовольство в Эпинэ росло. Рокэ подозревал, что нашлась третья сила (возможно, Штанцлер или Катарина?), кому это было выгодно, — слишком громко звучал ропот, быстро множились обиженные и подозрительно темными красками они живописали то, что творилось в провинции. На искры будущего мятежа кто-то старательно дул, и Рокэ собирался использовать чужие труды себе во благо. Старый Анри-Гийом со дня на день отойдет в мир иной, об этом позаботится его новая сиделка. Она же перевернет в герцогских покоях все вверх дном, чтобы слуги, которые сердцем прикипели к господской семье, с первого взгляда поняли: смерть хозяина не была легкой и добровольной. Виновников долго искать не придется, ведь вот они — на виду, кровопийцы, еще и притворяются, будто не при делах. Если дойдет до расправы, на что Рокэ осторожно надеялся, он явится к смутьянам как миротворец, рука об руку с молодым герцогом. Возможно, потреплет в стычках самых ретивых, если хватит времени, но, главным образом, пошумит там и тут. Напустит побольше дыма, распространит слухи, что уехал одновременно в Кэналлоа, Рафиан, Дорак и Эр-Сабве; что лично казнил Маранов, нет, Робера Эпинэ, а по пути сжег Савиньяк (злодейски похитив вдову-затворницу и надругавшись над ней). И пока королевские курьеры будут рыскать по провинции, чтобы вручить ему приказ сдаться в руки правосудия, Рокэ с маленьким отрядом проникнет в Олларию, похитит Фердинанда и спрячет его так, чтобы из королевского узилища на свободу не просочилось ни слова. Если Мараны избегнут народного гнева, сценарий придется подкорректировать. Впрочем, незначительно. Как похищать короля, как объяснять его исчезновение — он пока не представлял. Именно эта часть плана была самой зыбкой, потому что здесь слишком многое зависело от удачи — не поймают ли его еще на подходах к столице, согласится ли помочь Лионель, удастся ли застигнуть Фердинанда врасплох. Предложение графа Манрика посеять смуту в резервной армии стало для Рокэ подарком, который изрядно облегчил бы дорогу к цели. Теперь о нем можно забыть. Что же, плохо, но не смертельно, хотя... Вдруг Манрик решит отомстить и донесет королю, что его главный враг ищет тайный путь в Олларию и строит заговоры? Будто Фердинанд сам этого не знает. Промозглый ветер принес запах гнилой рыбы, и Рокэ заозирался. Куда занесла его нелегкая? Похоже, в обезлюдевший порт. По правую руку тянулись одинаковые постройки без труб, — верно, сараи или склады; слева в речной глади плясала луна, мелкие волны с шелестом накатывали на берег. Чернильное небо наискось рассекла упавшая звезда, вдали беспокойно блеяли овцы. Кораблей на приколе не было. Последняя баржа с известняком из Надора прибыла позавчера, а сегодня уже отправилась восвояси. Размеренно переставляя ноги, Моро брел по деревянным мосткам: переступал через кучи снастей и дыры в настиле, обходил причальные колышки. Он давно перешел на шаг — дышал глубоко и спокойно, с бархатистой шеи успела обсохнуть пена. Рокэ несильно натянул поводья, погладил коня между ушей, и тот укоризненно фыркнул. «Спасибо, что еще терпишь меня, друг...» Моро шумно выдохнул и наклонил морду, будто говорил: «Куда мне деваться?». Наверняка шпоры в кровь изранили его бока, нужно обработать их самому, не поручая конюшим. А еще — вычесать гриву, чтобы окончательно снизошло умиротворение. Рокэ поправил шляпу, которая чудом не затерялась на безвестной улочке, когда для него существовала лишь скачка. Наперегонки с ветром, наперегонки с гневом, что ел душу, точно кислота, наперегонки с самим собой. Голову он остудил, пора возвращаться домой.