Забытый эдикт

В лицо дул пронзительный ветер. Всю дорогу от сонного Тронко до надорских холмов, чем дальше на север, тем злее хлестали порывы. Будто стражи — неупокоенные духи павших в восстании — противились тому, чтобы Ричард Окделл, позор своих предков, вернулся на родину. «И не просто вернулся, — Дик посильнее нахлобучил шляпу, — а еще привел за собой южан, которые весной девяносто третьего наверняка жгли и грабили здесь с попустительства их господина». Летом он с лихвой нагляделся на то, как зверствуют солдаты и налетчики во время войны, и при мысли, что такая же война полыхала в Надоре, тоскливо тянуло под ложечкой. Зарубцевались ли раны тех, кто потерял в мятеже своих близких? Какое там... Сам Дик старательно забывал, что Рокэ Алва убил его отца, и почти забыл, но теперь правда вспухла, как нарыв, и он мог лишь с болезненной зацикленностью бередить его снова и снова. Последним варастийским селением на их пути была Цикотера, где добывали глину и торф, дымили обжиговые печи, а люди, числом около сотни, жили в землянках, будто кролики — в норах. Лошадей и мулов на ночь привязали под навесом с горячими кирпичами, кэналлийские гвардейцы потеснили гончаров. Дику досталась хижина главного мастера, где на жесткой лежанке устроились они с рэем Коруньей. Энрике, точно пес, примостился на соломе у очага. Впереди лежала Ренкваха. Топи окутывал туман, по вечерам, когда подмораживало, — совсем густой, молочный. Болота питались из теплых подземных источников и горных речек, что брали начало в Надорах. Рэй Корунья каждый день сверялся с картой, намечал маршрут подальше от предательских мест, где не прошли бы их лошади, но тракт то и дело заволакивало смрадными испарениями, а по обочинам — сухим и твердым — шелестела осока. Дик горбился, косился на бурое море камышей и чахлых осин, среди которых чернели редкие крыши и стелился дымок. Представлял, как Алва по весеннему половодью пробирается на север, где ждут иноземной подмоги повстанцы. Как хлюпает под сапогами грязь, жалят лицо комары, мундир тяжелеет, напитываясь сыростью, но он подгоняет отряд: еще шаг, еще два, еще хорна, и победа упадет вам в ладони. А его люди — Дьегаррон, Бадильо, Гальяна — ругаются сквозь зубы, но идут, потому что верят в счастливую звезду своего вожака. Создатель!.. Почему все сложилось так? Почему Алва (нет, Рокэ! Рокэ!) выступил против отца? Вызвал его на поединок и вонзил клинок в сердце. Плевать, что это была линия, что отец сам поставил себя вне закона. Отчего судьба столкнула их? Полно, судьба ли? Ничтожный король! Сперва оскорбил отца подозрением, а потом послал в Ренкваху самого молодого и талантливого из своих маршалов. Если бы Повелители Ветра и Скал объединились, вместе ополчились против выскочки. Но змеев сын перехитрил их: стравил, а потом без спешки решил разделаться с победителем. В небе голосили гусиные стаи, испуганными барашками бежали облака. Дик ехал по земле, впитавшей кровь Эгмонта Окделла, и не мог отделаться от картин, что рисовало воображение. Вот суровый человек в черно-золотом плаще покидает замок на холме, дорогу перед кавалькадой перебегает кабаниха с подсвинками, вот разгораются костры лагеря, закипает в котелках похлебка, вот тени крадутся сквозь мглу. Двое мужчин сходятся лицом к лицу, в их руках шпаги, губы поджаты — обоим не по нутру то, во что они ввязались. У каждого — своя цель. Свой кодекс чести. Подчиненные, вассалы, долг. Разве не читал Дик поэм, где рыцарей, что могли бы стать вернейшими друзьями, ссорила чужая подлость? Навет. Прихоть кокетки. Зависть узурпатора. Как писал поэт: «Желанья королей законы преступают смело, и зло порою им милей, чем добродетельное дело». От обиды хотелось плакать. Проклятый Оллар будто задался целью изничтожить Великие Дома, дабы никто не оспаривал его верховенство в Талиге. Эр Робер рассказывал, что Анри-Гийома Эпинэ удалил от власти еще герцог Алваро, распустив слухи об его связи с королевой Алисой. Но едва Фердинанд достиг совершеннолетия, старому кэналлийцу, кого за глаза прозывали Железным Вороном, пришлось отступить в тень. Он оставил пост Первого маршала и принял пост супрема, куда менее почетный и влиятельный. Отца смолоду держали вдали от придворных должностей. Эр Робер говорил: он и сам в столицу не рвался, но когда Эгмонта Окделла выгнали из армии, ославив изменником, и подсластили пилюлю повышением в чине, даже эта незлобивая душа взбунтовалась. Пять лет они с герцогом Эпинэ готовили мятеж. Пять лет прошло с их разгрома. И что же теперь? От рода Повелителей Молний остался старик и изгнанник, чье помилование не утверждено Высоким Советом. Эгмонт Окделл мертв, а он, Дик, покрыт вечным позором. Рокэ скован клятвой по рукам и ногам, балансирует на грани расправы. Уцелели лишь Придды, но и те лишены всякого влияния в собственных землях, где назначен пожизненным Проэмперадором Рудольф Ноймаринен. Наверное, когда узурпатор выкосит самых строптивых, наступит и их черед. Оллар должен умереть. Это больше не месть, не ущемленная гордость, а вопрос простого выживания старинных фамилий. В ночь полнолуния встали на привал у безымянной деревушки. Пока гвардейцы обшаривали окрестности в поисках хвороста, разбивали палатки, подсыпали в котел пшено и солонину, Дик с рэем Коруньей следили за костром. — Угрюмитесь, дор? — тот достал из поясного мешочка щепотку зелья и принялся скручивать самокрутку. Такими баловались пленные гайифцы и кое-кто из адуанов. Похоже, пристрастился к «кагетской травке» и Корунья. Дик не ответил, отвернулся. Не хватало, чтобы ему лезли в душу. Корунья небось только рад будет осудить отца, куда ему уяснить, что тот сражался не за одного себя. — Худо здесь люди живут, — Корунья рассматривал крайнюю хижину на сваях. — Все ж до чего у нас, в Робладе, бедно, а хоть жабы по головам не скачут. — Еще бы они шиковали, — не сдержался Дик. — После того как вы разграбили каждый дом! Он прикусил язык, в груди нарастала тяжесть. Зря он ввязался в спор, зря, зря. Знал же, что у Коруньи и его соплеменников — своя правда, и им никогда не понять друг друга. Теперь придется слушать, как чужак топчется по самому святому. Корунья смерил его взглядом, понимающим и умиленным, точно щенка, который рычит на хозяйский сапог. Достал из огня веточку и поджег самокрутку. — Думаете, мы местных обобрали догола? Дик молчал. — Оно, может, и было где, так ведь вы сами видели, что с соберано в походе не забалуешь. Он дисциплины требует. А дисциплина в чем? Слушать офицеров, мирных поселян не обижать, баб не насильничать. Простые правила. И в самой тупой башке поместятся. Кто научился мушкет заряжать, и их как-нибудь усвоит. — Сейчас это так. Но откуда мне знать, что пять лет назад все не было иначе? — буркнул Дик. — Да вы кого угодно из старичков спросите, — Корунья наклонился вперед, выдохнув сладковатый дым. — Мы же за соберано какой год таскаемся. Как он из Лаик вышел — мы при нем. И в Гаунау повоевали, и в Марагоне, и в Дриксен, а в этом году вон — в Кагету занесло. Мы — его личная гвардия. Не простая солдатня, каждый попал сюда по протекции. Думаете, сильно оно нам надо — мародерствовать? На поле боя снять с убитого, это уж как водится. А крестьян обирать? Дик с независимым видом пожал плечами. Конечно, Корунья старается выгородить себя и сослуживцев, но не одни же гвардейцы сунулись в Ренкваху? С ними пришли стрелки Бадильо, стрелки Дьегаррона и даже кавалеристы Савиньяка — самое меньшее, три полка разного сброда. Поэтому, как бы ни убеждал его рэй в бескорыстии захватчиков, истина наверняка была грязнее и непригляднее. Голодный солдат редко платит за снедь, злой солдат редко щадит слабого. Но он-то, Дик, в жизни не узнает, завинили ли люди Рокэ перед надорцами, если те сами ему не пожалуются. Чего он вряд ли дождется. Ведь что первое придет на ум, начни Дик разъезжать с хвостом из кэналлийцев? Будто он с ними заодно или что его и самого притесняют, а значит, просить о помощи нет смысла. Пока не доказано обратного, придется верить в честность гвардейцев. Они — его эскорт, его охрана, переодетая в багряно-черные мундиры и надорские береты с гербом — бронзовым вепрем — и лентами до воротника. Отослать их обратно нельзя — один в дороге он не справится, да и страшно встретить неласковый прием или наткнуться на банду разбойников. Довольно морщить нос. Люди Рокэ служат ему на совесть — ну и пусть себе служат.