Забытый эдикт

Дамродток горел ярмарочными кострами, звенел бубенцами скоморохов, пах яблоками и жареной дичью. Сона двигалась по брусчатой улице шагом — быстрее не выходило из-за зевак. Перед Диком катилась волна людского гомона, в которой то и дело повторялось изумленное «Герцог, герцог! Окделл, Окделл!», позади следовали багряно-черные гвардейцы с вепрями на беретах. Он не шевелился в седле, мечтая сжаться в клубок, спрятаться от любопытных взглядов, но не имел на это права: у ворот никто не тянул его за язык, а теперь пришла пора расплачиваться за миг триумфа. На площади у собора Святого Ариана уже дожидалась делегация стариков в горностаевых мантиях — похоже, это и были магистраты. Дик сдвинул шляпу на затылок, позволяя всем рассмотреть свое лицо. Украдкой достал из-под камзола герцогскую цепь и знак Скал, извлек из кошеля перстень с карасом — ювелиры в Тронко подогнали широкий ободок по его мерке, и кольцо больше не спадало. Как только Сона (вот кому величия было не занимать) ступила на освещенный факелами пятачок у белокаменного портала, магистраты опустились на колени. Замявшись, их примеру последовал кэналлиец с желтушной кожей, который держался вместе с городскими старшинами и одновременно — особняком от них. Рэй Дорадо? Но он же поселился в Окделле, недалеко от фамильного замка Дика. Хотя вполне мог приехать, чтобы проследить за ярмаркой. Сколько почестей. И все — ему! Никто не усмехается, не отворачивается, не сплевывает наземь. Как будто ожила сказка, где добрые подданные узнают своего короля и в последних лохмотьях. Дик выбрался из седла, не чувствуя рук и ног от волнения. Его почти трясло, взгляды притихшей толпы опутывали тело, словно щупальца, под их гнетом сгибалась спина и слабели колени. Вспомнилось, когда в последний раз он оказывался в центре внимания — на свадьбе, на четырежды проклятой свадьбе, — и к горлу подкатил ком. Но даже в дворцовой часовне на него не таращилось столько людей. — Прошу вас, встаньте, господа! Голос не дрогнул, не дал петуха, и Дик приободрился. Приблизился к магистратам, надеясь, что напоминает уверенного в себе вельможу, а не марионетку в руках кукловода-новичка. — Для нас огромная честь принимать в Дамродтоке молодого герцога Окделла! — провозгласил успевший подняться старик и протянул бархатную подушечку, на которой лежала связка позолоченных ключей. Дик взял их и завертел в пальцах, не зная, куда пристроить. — С тех пор как ваша светлость пять лет назад отбыли в столицу, мы уж и не чаяли увидеть нашего заступника, чьи предки даровали своим смиренным слугам неисчислимые права и привилегии. И тем полнее наше счастье... Старик говорил, в особо прочувствованные моменты двигал бровями и простирал руки. Слова проходили сквозь разум Дика, как вода сквозь решето, на поверхности задерживались отдельные фразы: «всегда были верны», «благоденствовали под властью», «добрейший король», «не поддержали мятежа». Закатные твари... Ведь это не для него речь, а для кэналлийцев. Для королевских чиновников и дознавателей, готовых ястребами кинуться на крамолу. Магистраты боятся, что визит герцога Окделла скомпрометирует их, и пытаются подстелить соломки. Трусливые крысы! Не поддержали отца, еще и смеют при нем, Дике, на все лады расхваливать Оллара! «Если бы Рокэ вернулся на родину побежденным, познавшим королевскую немилость, услышал бы он подобное?» «Да никогда в жизни». — Мы сожалеем, что не смогли должным образом подготовиться к вашему приезду. Но слава о дамродтокском сидре и яблочных пирогах идет по всей провинции, и, смеем надеяться, вашу светлость не разочарует пир, устроенный в вашу честь. Перед пиром следовало отстоять вечернюю службу — разумеется, олларианскую, никакую другую. Ох, как же давно Дик был избавлен от этой повинности... В соборе тревожно пел орган, хор детей в голубых накидках возносил голоса к высокому своду. Бородатый епископ, похожий на лесного божка, шутки ради облачившегося в черное, прочел несколько отрывков из Книги Ожидания, прихожане преклонили колени и произнесли молитву, за чем последовала короткая проповедь о том, как угодны Создателю миротворцы. Снова чтения, коллекты, просьбы ниспослать долгую жизнь Оллару и его сыну — Дик хотел отмолчаться, но епископ не сводил с него глаз, и пришлось повторять ненавистные слова вместе со всеми. Его вовлекли в процессию, которая направилась к ратуше, где уже ломились от яств длинные столы. Десяток гвардейцев, лично отобранных рэем Коруньей, встали у стен между пасторальных пейзажей. Дика усадили на самое почетное место, перед городским гербом — овцой, что несла во рту золотую яблоневую ветвь — и принялись называться. Желтушный кэналлиец оказался помощником Рэя Дорадо, защищавшим интересы Рокэ в Дамродтоке. Магистраты представляли двенадцать крупнейших гильдий. Помимо них на пиру присутствовали граф Биггот, окрестные бароны, священники во главе с давешним епископом, полковник местного гарнизона и трое капитанов, скупщики шерсти. Женщины в меховых палантинах, женщины в изумрудных перстнях, женщины в черепаховых гребнях. Со всеми ими нужно было вести себя приветливо, найти для каждого доброжелательный вопрос или вежливую банальность, стерпеть оценивающий взгляд, а иногда и откровенную поддевку. — Правда ли, что вы прошли всю кагетскую кампанию бок о бок с герцогом Алва? — Позволил ли он вашей светлости отличиться на поле боя? — Вы одобряли кандидатуру нового варастийского губернатора? — Наверное, вам было нелегко получить дозволение на эту поездку? — Он прислал вас, чтобы увериться нашей покорности? — Каковы ваши полномочия? От чужого внимания густел воздух, горело лицо, а руки, напротив, становились ледяными и непослушными. Дик чувствовал себя медведем, который растревожил улей: его жалят, а он лишь закрывает лапами морду, раскачивается из стороны в сторону и ревет, бессильный перед пчелиными укусами. Но в отличии от медведя Дик даже не мог сжать виски ладонями и завопить, чтобы заглушить назойливое жужжание. Вот чем обернулась патока магистратских речей. Да если бы он знал заранее. Никогда, больше никогда... Он не готов, не согласен, не хочет терпеть! «Хотите всю жизнь прожить как одалиска в серале? Меня не слишком обременит платить за ваши наряды, сласти и украшения хоть до конца дней. Вам это нужно?» Почему варианта только два? Жизнь комнатной собачки и... это? Пакость, когда тебе вроде бы ничего оскорбительного не сказали, но ты все равно ощущаешь себя вывалянным в грязи? Он не готов. Не готов. Не готов! Окделлы правили надорцами больше тысячи лет. Усмиряли их недовольство, выбивали подати, судили и миловали, водили на войну. А что же он? Неужели окажется совсем ни на что не годным? Спина сама собой распрямилась, подбородок задрался, будто мысль о предках вдохнула в Дика новые силы. Он отказался от воинской службы. Чему же еще не зазорно себя посвятить человеку с его происхождением? Прибиться ко двору Оллара? Лучше подохнуть в канаве! Значит, если он не справится сейчас в родном герцогстве, то не справится уже нигде и никогда. Варианта действительно только два. Как бы на его месте поступил Рокэ? Абсурд. Он в жизни не позволил бы себя переговорить. Но все-таки... что бы он сделал? Посадил бы в лужу насмешников. Нахамил бы, не изменяя светскому тону. Нужно собраться и дать отпор, ответить так, чтобы прочие поостереглись спрашивать. Мечты! — Ваша светлость, позвольте предложить вам ореховой наливки. Изумительное послевкусие, совершенно изумительное! Если вам понравится, я бы просил, чтобы вы отрекомендовали меня, Джеральда Гриссома, как поставщика, господину герцогу Алва. Часы на ратуше пробили полночь, глухо зазвенели соборные колокола. В сказках и балладах в этот час оживали фарфоровые куклы, скидывали жабью шкуру зачарованные принцессы. Не пора ли и ему совершить для самого себя маленькое чудо? Дик встал из кресла, поднял кубок с яблочным вином. К нему тут же обратились раскрасневшиеся лица сотрапезников. — Господа и дамы! Я признателен вам за теплый прием и оказанные мне почести, но дорога была тяжела, и я хочу отдохнуть. Позвольте мне поднять этот кубок за ваше благополучие и откланяться до завтра.