Забытый эдикт

Приют Дику предложил желтушный кэналлиец, который на пиру проронил не больше десятка слов. — Хорхе Маливейрос, если запамятовали, дор герцог, — повторно отрекомендовался он и добавил: — Я недавно женился и переехал в новый дом, половина комнат пока пустует. Вы могли бы занять их на время визита. Молчаливость управляющего пришлась Дику по душе, и он принял приглашение, вызвав недовольные гримасы у баронов. Один, с лисьим воротником, даже позволил себе вполголоса что-то процедить, и его сосед неприятно осклабился. Дика передернуло. А как эти остряки думали? Изводили его полвечера и обижаются, что он пренебрег их любезным обществом? Свежий воздух помог прояснить голову, а темнота, разбавленная огнями факелов, приняла в свои объятья, как милосердная мать. На него никто не смотрел... ну, или почти никто. Есть ли на свете большее счастье? — Он гонит вон из головы, — пел парень в соломенном венке, взобравшись на бочку посреди площади, — Докучный рой забот! За кружкой сердце у вдовы От радости поет! Он топнул ногой, и толпа — та самая, что провожала Дика до ратуши, — грянула сотней глоток: — Так пусть же до конца времен Не высыхает дно В бочонке, где клокочет Джон Ячменное Зерно! Певец засунул пальцы в рот, что было силы свистнул. Снизу ему подали кружку с пенной шапкой, которую тот опорожнил одним махом. Номер встретили смешками и незлыми поддевками. Кажется, парня в городе хорошо знали. Арно бы здесь понравилось. Вот бы затеряться в толпе — и вкусить настоящего праздника! Но не выйдет. Распахнутые двери ратуши уже привлекли к себе слишком много взглядов. На крыльце, увитом плющом, Маливейроса обняла крепкая блондинка — явно из местных. Ее звали Вивьен — имя скорее подошло бы изящной даме, а не этакой доброй тетушке с морщинками у глаз и грудным смехом. — Счастливы принимать вашу светлость, — она поклонилась, прижав руки к пухлому животу. — Вы, наверное, меня не помните, я была молочной сестрой вашей матушки-герцогини. Заезжала в Надор разочка два. — Простите, действительно не помню, — он выдавил из себя улыбку, — но рад заново познакомиться. Язык во рту еле ворочался, Дик прикрыл глаза, и земля под ногами покачнулась. Он и правда смертельно устал. Особенно от общения с людьми. Дику уступили хозяйские покои, растопили камины в залах, где поселились гвардейцы; мебели у молодой семьи не хватало, поэтому Корунья велел постелить на пол войлок и парусину, из которых в пути сооружали палатки. Тетушка Вивьен с двумя горничными принесла поздний ужин: пироги размером с тележные колеса и кувшины сидра. Впрочем, на них не стали особенно налегать — пока Дика пытали в ратуше, все голодные успели посетить трактир. Привычка проверять, как устроились на ночлег подчиненные, возникла у Дика за время похода. Вот и теперь, только убедившись, что кэналлийцы расположились с удобством, он передал Маливейросу письмо от Рокэ (чтобы отослал управляющему Дорадо с первой оказией) и поплелся в комнаты, пахнущие свежеоструганным деревом и крахмальным бельем. В напольной вазе стояли, растопырившись, сосновые ветки, столик для шитья охраняла глазурованная овца. Пламя свечей отражалось в бронзовых яблоках, которые здесь украшали все — от комода до оконных рам. Непритязательно, но мило. Дик развел руки в стороны, чтобы Энрике мог снять с него камзол — подбитый мехом, тяжелый, — но тот мешкал. В камине треснуло, с улицы донесся пьяный гогот. Дик покосился на слугу: чего, мол, копаешься? Энрике пристально смотрел на его подрагивающую кисть. — Накинулись, что псы на бараний мосол, — проворчал рэй Корунья. — А рожи сапога просят. Он прошелся перед камином, печатая шаг; могучая фигура заслонила свет, двинулась дальше: как будто луна наползла на солнце, белый день померк и снова вступил в свои права. — Я-то думал, это нам будет несладко на севере, — глухо проронил Энрике. Из горла Дика вырвался нервный смешок. Он уронил руку, на которой носил браслет, так что ладонь хлопнула по бедру, понурил голову. — Я был безнадежен? — спросил он тихо. — Не то чтоб совсем, — утешил Корунья. Наверняка польстил, но и на том спасибо. — Я не понимаю, чего они от меня хотят, — пожаловался Дик. — Я ведь ничего... совсем ничего... — Да ведь они тоже не понимают, чего вы от них хотите, — хмыкнул Корунья. — Мир вы им принесли или войну? Вдруг возьметесь подстрекать к смуте. Торговля-то от этого страдает первей всего. Будто его здесь хоть кто-то поддержит! От этой мысли Дик совсем пал духом. Как прикажете свергать Оллара, если торгашей от одного появления законного герцога бросает в холодный пот? Он для них — чужак, а теперь еще и посланец захватчика. Как сломать стену предубеждения? Корунья опустил ему ладонь на плечо, коротко сжал и тут же убрал, точно устыдился собственной фамильярности. — Вы, главное, делайте, что хотели, не позволяйте им сбить себя с толку. Кто не дурак — поймет, из какого вы теста. И соседям разъяснит. Энрике разложил на прикроватном столе цепь, перстень, кинжал и шпагу. Унес вещи, чтобы отчистить от дорожной грязи. Дик переступил с ноги на ногу, поежился — сорочка из тонкого льна почти не согревала. Под ней на шнуре висел непромокаемый сверток, а внутри покоилось письмо. Письмо Рокэ. Строки, от которых бросало в жар. В последний раз Дик перечитывал их еще на постоялом дворе перед Цикотерой. Дальше — мешала полутьма на привалах и невозможность остаться одному. Но каждую хорну пути, на каждом холме, каждой кочке Дик знал, что везет под слоями одежды, и это обдавало сердце теплом. Может, получится уединиться с письмом сейчас? Он сел на краешек разобранной постели, покосился на Корунью, но тот не спешил уходить. — Укладывайтесь, дор, — Корунья устроился в плюшевом кресле. — А я вам сказку на ночь расскажу. Дик оторопел. Что за сказки? Корунья совсем забылся? Он тронул сверток через ткань — письмо будто жгло, звало опять проследить линии быстрого почерка, коснуться меловой бумаги кончиками пальцев, губами. — Думается мне, история о том, как соберано укрощал почуявших вольницу рэев, вас развлечет. Но коли притомились, дор, могу и опосля поделиться, — Корунья поднялся из кресла, опершись на подлокотники. Дик подался вперед. — Нет! Стойте. Не нужно «опосля». Корунья довольно хмыкнул. Подошел к камину и поворошил в огне кочергой, после чего подобрал у решетки раскаленный валун, ловко завернул в овчину и отнес Дику. Он не обязан был сооружать ему грелку, но соорудил. Почему? — Я не болен. — Укладывайтесь, дор. — Спасибо, — чужая забота до сих пор вводила Дика в смущение. Он забрался под одеяло, но не стал задергивать полог, подкатил пушистую грелку к животу и положил на нее руку. И тогда Корунья, скрутив самокрутку, заговорил. Рассказывал он мастерски, с паузами и остроумными комментариями, по-простецки перекладывал напыщенные речи, отчего Дик хохотал почти до слез. Он узнал, как предприимчивые рэи, пользуясь долгими отлучками герцога, промышляли пиратством, а Рокэ (тогда еще маркиз Алвасете) охотился за сорвиголовами по всему Померанцевому морю. Как в глухих уголках Кэналлоа дориты частенько забредали в спальню дорогого гостя, чтобы навязать женитьбу, и Рокэ сбегал от них по карнизу. Как один рэй вздумал судиться, потому что сосед выкрал у него козу и сожительствовал с ней, словно с женой, хотя истец имел на бедную скотину те же планы. Рокэ велел присудить животное тому, кого оно само выберет. Коза-сердцеедка предпочла соседа, из-за чего едва не развязалась междоусобица.