Забытый эдикт

Когда месяц спустя они подъезжали к Тримэйну, в личной гвардии Дика уже насчитывалось восемнадцать человек. Младшие сыновья, братья, которым никогда не перепадет наследства, разорившиеся дворяне, почитатели старины, те, кому не пришло приглашение из Лаик, кто не мог рассчитывать на сколько-нибудь серьезную карьеру в армии. Все они надеялись, что рядом с герцогом Окделлом их ждет лучшее будущее, чем в родном углу. Это окрыляло, но вместе с тем и пригибало к земле — ведь надежды нужно было как-то оправдывать! А что Дик мог дать положившимся на него людям? Туманные перспективы и туманный статус? Не слишком ли поспешно он начал бросаться громкими обещаниями? Рэй Корунья, выслушав сбивчивое «Это Генри, кавалер Биггот, и отныне он служит у меня», хмыкнул и учинил тому настоящий допрос. Есть ли у кавалера Генри лошадь? Какой породы? А багряно-черный мундир по общему образцу? Имеется ли мушкет, пистолеты, шпага и еще тысяча мелочей? Каков он наездник? Стрелок? Пристойно ли фехтует? И последнее (уже обернувшись к Дику) — дор герцог уже определился с жалованием для своего гвардейца? Дик слушал Корунью, и жар стыда, липкий, вяжущий мышцы, сползал с ушей ему на скулы. Почему он сам об этом не подумал? Первым! Нет, важнее было распушить хвост — я, мое, мне! Ведь присягают ему не деревянные солдатики, которых можно вернуть в коробку, едва надоест играть. Гвардейцам требовались пища, крыша над головой, снаряжение, и заботы обо всем этом ложились на плечи Дика. Разумеется, у него хватало денег, чтобы обмундировать хоть целый полк, взбреди ему в голову такая затея. Разумеется, рядом был опытный человек, чтобы помочь и подсказать, ступи он на ошибочную тропу. Однако от того, что Дик не предусмотрел даже самых простых вещей, когда брал на службу Генри, он чувствовал себя не выучившим урок школяром. А еще его начинало утомлять, что кочевая орда, во главе которой он путешествовал, росла и росла. Чем больше становился отряд, тем сложнее им было находить место для ночевки. В деревнях не доставало постоялых домов, крестьяне неохотно продавали фураж и съестные припасы — самих впереди ждала долгая зима. Но печальнее всего оказалось то, что между надорцами и кэналлийцами слишком часто вспыхивали ссоры. — А ну-ка дай дорогу. — Еще я чернорожим всяким дорогу не уступал! Тощий, как ласка, Вальята смерил обидчика взглядом, нехорошо усмехнулся и опустил ладонь на рукоять даги. — Не уступишь, отчикаю от тебя маленько сала, чтобы мимо можно было протиснуться. Мортихем одарил его глумливой ухмылочкой, выпятил грудь. Он отнюдь не был толстым, только массивным и кряжистым — кровь с молоком, соль земли. — Гляди зубочистку свою об меня не обломай. Дик вышел из тени коридора, и спорщики изобразили на лицах смущение. Оба в этот момент напоминали здоровенных, битых жизнью котов — черного и палевого, — которых хозяин застиг над сметанной крынкой. Они ведь сцепятся, непременно сцепятся, стоит лишь отвернуться. А не они — так другие. Как этому помешать? Не везти же их в клетках, будто диких зверей! Отослать надорцев по домам? Но тогда выйдет, что он, Ричард, герцог Окделл, не держит своего слова. Да и... неправильно это, закатные твари! Именно земляки должны быть рядом с ним, так что если кого и отсылать, то южан. Но как отказаться от подарка Рокэ, чтобы никого не обидеть? Южане лучше обучены, с ними безопаснее. И кто станет поддерживать дисциплину в отряде, если рэй Корунья уедет? В Колиахе, резиденции Феншо-Тримэйнов, заправлял старик, у которого сохранилось только два передних зуба. Когда он открывал рот, они торчали, словно у бобра — лысого, морщинистого, бобрового владыки. Казалось, от его рыка с гор сходили обвалы и прежде срока неслись куры, а стоило ему подойти даже к самой строптивой лошаденке, как та смирнела — точь-в-точь годовалая овечка. — Вот так-то, так-то, — он похлопал по боку Граната, жеребца рэя Коруньи, которому воткнулся в копыто острый камешек. Гранат храпел, брыкался и жалобно ржал, не подпуская к себе ни хозяина, ни рэя Овьедо — усача, что врачевал бальзамом собственного изобретения и человека, и скотину. Но когда к жеребцу приблизился старый Феншо-Тримэйн, приходившийся Оскару двоюродным дедом, тот мгновенно успокоился и позволил извлечь зловредный осколок. — Вот уж спасибо, — Корунья уважительно склонил голову и перехватил Граната за узду. — Я бы и сам управился, но негодяй обязательно достал бы меня разок. Его сеном не корми, дай врезать, ежели кто зазевался. — Учись, сынок, — Феншо-Тримэйн довольно осклабился. Дик тоже прыснул, прикрыв рот ладонью, — уж больно забавно выглядел старик рядом с «сынком» на голову его выше. — Пойдемте, что ли, отметим. Отмечали громко, бурно, с боем боуранов и разухабистой песней арф. К местному оркестру присоединился гвардеец Пауэл, мастерски владевший лютней. Сперва Дик долго говорил об Оскаре — его благородстве, дружеской поддержке, подвигах. Затем родичи поделились историей, как всем кланом собирали деньги ему на офицерский патент и искали подходы к брату королевы, маршалу Южной армии. Когда от болтовни все устали, старый Феншо-Тримэйн повел в пляс невестку Гвендолин, девицу с каштановыми косами и янтарем в ушах, а его жена составила пару Дику. Отстучав деревянными подметками удалой ритм, за которым он едва поспевал, старушка утерла рукавом лоб и оглядела партнера с лукавым прищуром. — Неужто и впрямь Недов внучок? Кошкин юбочник меня выделял пуще всех. Эх, где мои молодые деньки, — она зажмурилась, будто припоминала что-то приятное. А ведь была еще дама из Олларии — маркиза Фукиано, выручившая Дика на первом и единственном приеме в Ружском дворце. Она тоже говорила о похождениях его деда, Эдварда Окделла. Будто бы он предлагал ей руку и сердце... Вот же неуемный гуляка! Теперь что, выходит, каждая особа, годящаяся ему в бабки, будет при виде Дика расточать похвалы повесе-предку? Не худшая рекомендация, если подумать. И слышать о «Недовом внучке» уж точно в тысячу раз более лестно, чем о «том самом Окделле (многозначительное подмигивание), ну, вы понимаете». С ним танцевала Гвендолин — смешливая и разгоряченная; от нее пряно пахло элем и свежим хлебом, а каштановые косы взлетали в такт разухабистой мелодии. — Меня бранят отец и мать, — подпевали высокие и низкие голоса, — Им по душе богатый зять. Они велят мне отказать Веселому ткачу. Гвендолин толкнула его плечом в плечо, рассмеялась, потерла щеки. Дик скованно улыбнулся. Только бы она не намерилась продолжить знакомство в каком-нибудь укромном уголке. За время путешествия Дик не раз ловил на себе заинтересованные девичьи взгляды, всегда тушевался и делал вид, что не замечает их. Но как вести себя, если девушка пойдет в наступление? Арно бы на его месте не растерялся. — Отец мой жаден и упрям, Грозит: «Приданого не дам!» Но к сердцу руку я придам — И все отдам ткачу. Пока вода в реке бежит, Пока пчела в цветке жужжит И рожь под ливнями дрожит, Любовь моя — ткачу! Песня закончилась, музыкантам поднесли эля, чтобы промочить горло. Остановились танцующие парочки — Оскаровы кузины, числом поболее дюжины, выпустили руки его гвардейцев. Гвендолин улыбнулась, перебросила косы на грудь. — А вы ничего. Совсем как наш. — Я и есть... — начал было Дик, но Гвендолин уже улыбалась Генри Бигготу. Кем же они его видят? Кем? Ночью, когда Дик вышел во двор — проветрить тяжелую от хмеля голову, из приоткрытого окна до его ушей долетел разговор на повышенных тонах. — ...А с того, что я не понимаю, какого Леворукого вы селите в лучшие комнаты кэналлийцев! — Правильно! А то нам камин не нужен! — Уймитесь! — громыхнул Корунья, его голос Дик узнал бы из сотен. — Я поселил в комнате с камином Лопеса и Ривельяно, потому что они приболели! — Ага-ага! Сопли они развесили, а не приболели! — Дрыщи малахольные! «Аланов» на них нет! — Вы их выделяете! — Нечестно! — Несправедливо! — А ну-ка заткнулись! — окоротил их Корунья. — Разнылись, как бабы! Склочницы базарные! Кому что не нравится, может спать во дворе! — Мы пожалуемся герцогу! Вы нам не указ! Дик поежился от налетевшего ветерка. В комнате, где ссорились, хлопнула дверь — видимо, ушел рэй Корунья, поставив точку в дискуссии, — после чего гвардейцы закрыли окно, и слюдяные пластинки отсекли от слуха Дика голоса, превратив их в недовольный бубнеж. Любопытно, кто такие «аланы»? Или ему послышалось? Они ведь явятся к нему завтра. Изложат претензии, в которые придется вникать, принимать чью-то сторону. Надорцы оскорбятся, если их герцог станет защищать южан. Решат, что у Дика нет собственной воли, что он марионетка и не смеет сказать слова поперек рэю Корунье, потому что того приставил к нему Рокэ. Дика прекратят уважать, хотя уважали ли его вообще? Создатель! Почему все так сложно? Комната с камином и правда нужнее кэналлийцам, отдать ее Лопесу и Ривельяно справедливо, если они на самом деле больны. Но как при этом сохранить свою репутацию в глазах надорцев? Дик потер ладонями лицо. Похоже, освежился он достаточно. Не время ли позвать к себе Корунью, пусть расскажет новую сказку?