Забытый эдикт

Приближался Зимний Излом, и дни становились короче, а небо — ниже. Из туч сыпал снежный пух — хрустящий и легкий, совсем не те липкие хлопья, что пролетали мимо его окна в Дарзье и таяли, коснувшись жухлой травы. Настоящий снег! Чистый, посверкивавший на солнце. Рука об руку с ним шел настоящий мороз — от которого немели щеки, а пар дыхания застывал еще в носу. Они возвращались в Надор: через ельники, которые до Двадцатилетней были частью Каданы; через перевалы промеж заиндевелых скал — будто в незапамятные времена плоть земли сама сошла с костей исполинского ящера. Дороги запорошило, их отыскивали лишь по столбикам, вбитым на обочинах через каждую тысячу бье. Лошади оставляли на нетронутом полотне борозды, под копытами клубилась белая пыль, а когда ветер доносил вой волков, острые уши нервно подрагивали. Кэналлийцы, раньше похвалявшиеся статями своих полу- и четверть-морисков, теперь думали только о том, где бы взять потеплее попону для чувствительного к холоду скакуна, а северяне подшучивали над наездниками-наседками кто во что горазд. Судя по карте, замок Надор стоял в сердце защищенной горами подковы, в хорне от двух главных дорог — тракта на Гаунау и тракта на Ноймаринен (а вместе с ней и на Дриксен). Дик помнил, что именно из этих стран к отцу должна была явиться подмога. Почему не явилась? И почему он, боевой генерал, полжизни отвоевавший в Торке, поджидал союзников не в родном герцогстве, а на равнине перед ним? И не на северных рубежах, а с юга, почти в центре страны? Покинул хорошо укрепленную цитадель, словно черепаха, что выбралась из панциря перед схваткой. Зачем? Почему? Создатель! Это же глупо! Свободного времени в пути было много, и Дик раз за разом пережевывал одни мысли. Будь отец бездарным полководцем, мятеж возглавил бы Морис Эр-При. Разве не так? Так. Герцогу и Повелителю Скал было бы ничуть не зазорно уступить маркизу и наследнику Повелителя Молний, у которого, к тому же, три года прослужил оруженосцем. Значит, все повстанцы (а первым — его собственный эр) признавали за Эгмонтом Окделлом талант военачальника. Все согласились, что ждать иностранных союзников среди топей Ренквахи лучше, чем в Надоре. Тому существовала причина. Какая? Был бы здесь эр Робер! Без него Дик упускал что-то важное, очевидное для бывалого вояки, но непонятное ему, зеленому юнцу. Может, спросить у рэя Коруньи? Но Дику казалось, что, заговори он о мятеже с кэналлийцем — победителем! подавителем! — предаст память погибших. Он должен был разобраться сам. Вечерами, в тавернах у сальной свечки, Дик прослеживал наиболее вероятный маршрут гаунасских и дриксенских войск — по внешнему краю Надорской подковы. Отец уводил их из засады? Бред. Какая засада посреди его собственных владений? Королевских войск в Надоре быть не могло, потому что отец никогда бы не покинул вотчину, зная, что жене и детям угрожает опасность. Дик на это надеялся. Ведь отец дорожил ими? Не мог не дорожить. Как бы там ни было, ни один разумный человек, восставая против законной власти, не оставил бы в руках олларовских прихвостней столь мощный рычаг для шантажа. А если... если он попросту не доверял иноземцам? Не хотел пускать их в свое герцогство, потому что боялся подвоха? Бесчинств и грабежей? И, спасая верных ему людей, пожертвовал соседями. Что же, не самый красивый поступок, но отец, наверное, считал его необходимым злом. Для борьбы с Фердинандом Олларом требовались могущественные сторонники, и он хотел заполучить их любой ценой. Дик широко улыбнулся, запрокинул голову. До чего же приятно что-то понимать! Перед мятежом ему ничего не рассказывали — может, отец боялся, что одиннадцатилетний мальчишка по глупости сболтнет о его планах кому не следует, а может, оберегал от лишних тревог. В Дарзье его пичкали ложью. Поэтому сейчас, разложив мысли отца по полочкам, Дик испытал настоящее облегчение. С каждой такой догадкой, с каждым новым кусочком в мозаике прошлого он тверже стоял на ногах и прямее держал спину. Наконец наступил день, когда кавалькада из семидесяти человек въехала в ворота трактира «Надорский герб», расположенного на перекрестке у замка. — Видно, здесь часто привечают купеческие обозы, — Корунья с удовлетворением обозрел трехэтажную гостиницу, над трубами которой курился дымок. — Места на всех хватит. И конюшня просторная. Дик нетерпеливо кивнул. — Думаю, вы и без меня прекрасно арендуете комнаты и расквартируете людей. — Так-то оно так, дор, — Корунья покосился на нерасседланную Сону и Дика с поводьями в руках. — А вы, надо понимать, к развалинам торопитесь? Дик насупился. Пусть фамильный замок Окделлов лишился хозяев пять лет назад, это не повод называть его развалинами! Надор строили на века, века он и простоит. — Именно туда. — Вы бы погодили до завтра, смеркается, — посоветовал Корунья. — Небось тропинки все замело, по темноте заплутаете еще. — Нет, — голос Дика дрогнул. — Я... помню. Знаю путь. Он действительно помнил. Как дубки тянули тонкие ветви поперек дороги, на конных прогулках норовили хлестнуть его, мелкого, по лицу. Как в глубине чащи деревья становились кряжистыми, узловатыми, будто застали еще королей Раканов. Как капитан Рут учил его считать кольца на старых пнях. Россыпи желудей, из которых девушки делали гирлянды и бусы. Снегирей с алыми грудками. Песни прачек, полоскавших белье в ручье. Каменистую тропу к озеру, уток на зеленоватой глади, шелест камышей. Озаренный солнцем замок — самый прекрасный на свете, разве сравнится с ним Ружский дворец? Дик развернулся, чтобы зацепить ногой стремя, но тут в воротах «Надорского герба» возник человек. На нем не было шапки или шляпы, а кафтан болтался на плечах, потому что пуговицы кто-то вырвал с мясом. — Гилли! — завопил пришелец во всю глотку. — Гилли, пердун ты старый! Выходи! Гилли, хозяин постоялого двора, следивший, чтобы гвардейских лошадей расположили подобающим образом («Ведь это такая честь — снова принимать у себя вашу светлость, огромная честь!»), вынырнул из гурьбы кэналлийцев. Те примолкли, обратив взгляды к крикуну. — Хью! Тебя, никак, медведь задрал? Чего орешь? Не видишь, у меня почтенные гости! Язык попридержи! — У тебя что ни день, то гости! — отмахнулся крикун Хью. — На меня «аланы» напали! Чуть без штанов не оставили! — А с чего им на тебя нападать? — Гилли потеребил козлиную бородку. — Они же только за чесночни... прошу прощения, ваша светлость, за кэналлийцами охотятся. — А вот так! — Хью, пострадавший от рук неведомых «аланов», раскинул руки, — наверное, чтобы зрители лучше разглядели нанесенный ущерб. — Видно, спутали меня со сборщиком податей. Еще и обрадовались, что без охраны еду! — он только теперь обратил внимание на людей во дворе трактира и, заметив, что рассказ слушают в большинстве вооруженные до зубов кэналлийцы, удивился. Но жалобы не прекратил: — Марту, клячу мою, — отняли. Телегу с дровами — отняли. Хотели раздеть и к дереву привязать на корм волкам, «чтоб не повадно было обирать наших». Еле ноги унес! У-у-у, кровопийцы проклятые! — Тьфу, пропасть, — покачал головой Гилли. — Ну заходи, раз уж добрался живехонек. Погрейся, угостись чем Создатель послал. Вайолетт моя починит тебе одежу. — Вот уж спасибо, — Хью поклонился, косясь на рэя Корунью. — Знал, что ты не оставишь в беде. По гроб буду благодарен тебе, Гилли, веришь, по гроб. — Погодите, — выступил вперед Дик. — Как вы сказали, кто на вас напал? — Я? На меня? — мгновенно стушевался Хью. — На вас, — подтвердил Дик. К Хью с фланга приблизился крепыш Мортихем и стукнул между лопаток так, что бедолага бухнулся на колени в снег. — Ты как с герцогом говоришь, голытьба! — Это лишнее! — разозлился Дик. Несчастному уже досталось от грабителей, а Мортихем добавляет! — Скажите, кто на вас напал? — Герцог? Какой герцог? — огорошенно забормотал Хью. — Неужто сам Ворон заявился в нашу глухомань? Краска бросилась Дику в лицо. Он хотел встряхнуть недотепу, чтобы тот пришел в себя, и вместе с этим — сбежать, спрятаться, точно прозвище Рокэ было миной, которая вот-вот взорвется. — Герцог спрашивает, кто тебя, олуха, ограбил! — гаркнул Мортихем. Он, похоже, во что бы то ни стало хотел выслужиться и искренне наслаждался своей ролью. — А ну, отвечай его светлости! — Дык «аланы»! — выпалил Хью, мечась взглядом между Диком и рэем Коруньей. — Разбойники наши!