Забытый эдикт

В вечерних сумерках из Окделла прибыл священник. Дик с Коруньей выбрали место — у тропы, ведущей к замку, между двух сосен, которые касались друг друга пушистыми лапами. Вооружившись лопатами, гвардейцы выдолбили яму в мерзлой земле. В нее и опустили обернутое саваном тело Джеймса Пауэла вместе со старенькой лютней. Могилу засыпали бурыми комьями, в головах вбили деревянный шест с грубо сколоченной семиконечной звездой. Пауэл прослужил в гвардии только двадцать пять дней, и Дик очень надеялся, что к оставшимся гвардейцам судьба будет более милостива. Когда они, тихие и задумчивые, вернулись в «Надорский герб», Дорадо уже убрался восвояси. — А бумаг-то никаких не оставил, — хмыкнул Корунья. Дик пожал плечами. До учетных книг ли, когда над головой повис топор? Даже оставь Дорадо обещанные выписки, смог бы Дик разобраться, обманывают его или нет? Не имея понятия, куда смотреть и что с чем сверять? Если бы он запасся временем и терпением, то, возможно, одолел бы циферную заумь, но в спешке — никогда. Он сразу поднялся к себе, в комнаты, лично одобренные герцогиней Георгией. Похоже, сестра Оллара любила попутешествовать с удобством: лучшие апартаменты «Надорского герба» превосходили все, что Дик прежде видел на постоялых дворах. Половину его спальни занимала кровать с пологом из зеленого грезета и пуховой периной, ковер на другой половине ласкал босые пятки. Окна — действительно большие и пропускавшие много света — поблескивали настоящими стеклами. В шандалах горели восковые, а не сальные свечи. Над туалетным столиком висело зеркало величиной в две ладони — невиданная роскошь для захолустной гостиницы! Вчера ему даже удалось полностью вымыться в огромном чане за ширмой. Отапливалась спальня и прилегавшая к ней гостиная с помощью маленького камина: увидев его прошлым вечером, Дик решил, что будет всю ночь стучать зубами от холода, но не замерз, а напротив, изнемог от жары — внутри стен проходили дымоходы, по которым поднимался горячий воздух из кухни и хозяйских покоев на втором этаже. Дик успел только высечь огонь, скинуть мокрый от снега плащ и стащить с головы шляпу, когда в дверь робко постучали. Непохоже на Корунью. Может, Вайолетт или другая девушка из прислуги пришла о чем-то спросить? — Войдите! Это был Генри Биггот, раскрасневшийся, взволнованный, в тонкой рубашке и наброшенном поверх нее жилете. Он закрыл за собой дверь, задвинул засов и прислонился к косяку, нервно сцепив пальцы. — Что-то случилось? — спросил Дик. В мозгу завертелись подсказанные страхом картины: нижний зал полон черно-белых солдат, а их командир тычет под нос Корунье приказ об его, Дика, аресте. Но он не слышал топота коней за окном, луна высвечивала внизу только горы снега и черную полосу забора, а значит, бояться нечего. — Ничего, мой герцог, — Генри поднял взгляд. — Вашего слугу ранили, а этот прохвост Гилли никого не отослал вам в помощь, и я подумал... я пришел. Он шагнул к Дику, потянулся к пуговицам камзола. — Я забыл попросить, чтобы мне выделили камердинера, — пробормотал Дик. Действительно забыл: в Дарзье и особняке Рокэ он носил простые костюмы, с которыми справлялся самостоятельно. В общем-то, он и сейчас справился бы... — Погодите, — Дик выставил ладонь перед собой. — Биггот, вы ведь знатного рода, разве вам подобает?.. — Я хочу служить вам, — произнес тот с горячностью. — Моя семья получила дворянство в Двадцатилетнюю. Я знаю, для фамилий вроде вашей мы — выскочки, хуже «навозников». А я так и вовсе — младший сын младшего сына, все равно что никто. — Я сужу о людях по их делам, — выпалил Дик. Он врал, и от этого к скулам прилила кровь. В голосе Генри не было обиды, он не обвинял, не обличал, и потому оправдания сами рвались наружу. — Позвольте, я помогу вам раздеться, — Генри потянулся к шейному платку. Не встретив сопротивления, отколол булавку, распутал алатский узел и отбросил платок на стол. Дик сдался. Пальцы Генри, белые и ловкие, с нежно-розовыми ногтями, высвобождали пуговицы из петель осторожно, будто их хозяин дерзнул в толчее опустошить его внутренние карманы. Когда Дика раздевал Энрике, это воспринималось иначе: процедурой без чувств, без лишнего напряжения, но новый человек привнес в церемонию новый смысл. Какой? Самому бы понять. Они стояли слишком близко. Лоб взмок, под нижней губой выступила испарина, и Дик попятился, чтобы дать Генри пространство, а себе — воздуха. Под колени ткнулось сиденье стула, и он на миг потерял равновесие. Генри улыбнулся — не ехидно, а светло, как у развалин, когда он докладывал о пойманных «аланах». Наконец покорилась последняя пуговица, тяжелый камзол с меховой подкладкой упал с плеч, и дышать сразу стало легче. — Сядьте, я сниму ваши сапоги, — прошептал Генри, глядя прямо в глаза. В этих словах не было ничего особенного, но Дик ощутил в груди щекотку, будто под ребрами провели перышком. Он поежился, свел лопатки. — Биггот, мне очень неловко вынуждать вас... — Но вы ведь не вынуждаете, — Генри продолжал улыбаться, на покрытых пушком щеках (касалась ли их бритва?) проступили ямочки. — Верно, вы предлагаете сами. Но вдруг это я вынуждаю вас предлагать? — Нет, — он мотнул головой, и белокурые волосы смешно растрепались. — Или?.. Вы желаете, чтобы я ушел? Вам неприятно мое общество? — Нет, — теперь настала очередь качать головой Дику. — Тогда садитесь. Дик плюхнулся на стул, на мягкую подкладку камзола, а Генри сел на пол перед ним и смущенно потер лоб. Он снял опротивевшие сапоги так мягко, как речные волны в конце дня смывают с ног усталость. Погладил щиколотки поверх шерстяных чулок и задержался под коленями, в месте чувствительном и уязвимом, водя туда-сюда пальцами, отчего Дика охватила сладкая беспомощность. Он резко выдохнул. Генри поднял взгляд, а затем опустил, уперев в пах. Снова поднял, предлагая, спрашивая. Этот вопрос можно было бы проигнорировать, но тело Дика, мастерски подготовленное, как лютня перед вечером танцев, отозвалось высокой нотой возбуждения и низкой — стыда. — Позволите? — ладони Генри скользнули вверх по бедрам. Дик отшатнулся, вжался в спинку стула. Сердце заходилось, румянец со скул медленно, словно густой мед, растекался по щекам и сползал ниже, на шею. Под ложечкой запульсировало, и Дик накрыл рукой впадину между ребер: успокойся, успокойся. Он старался не думать о том, как сильно напрягшийся член оттягивает его штаны. Как легко он поддался. Как хочет согласиться. — Нет, — прохрипел Дик. — Почему... зачем... почему вы?.. Вы шутите? — Не шучу, — Генри зажмурился, будто что-то смаковал на языке. Казалось, еще немного, и он счастливо рассмеется. — Я уже пробовал и умею. Кузен научил меня, как это делается. — Кузен? — тупо переспросил Дик. — Но с чего вы взяли... Как вы посмели решить, что меня заинтересует... Создатель. Создатель. Создатель! Перед ним на полу сидит его собственный гвардеец и предлагает... предлагает то же, что и Рокэ летней ночью у водопада. Безумие! Рокэ. Вот соломинка из омута. Жар его поцелуев, жар его прикосновений, жар его рта. Дик вспоминал и переживал заново: как задыхался от острого, незнакомого удовольствия, как впивался пальцами в песок и травинки, как выгибался навстречу, забыв стыд. Он чуть не застонал в полный голос. Рокэ дарил ему немыслимое, потому что любил, а этот? Чего хочет Генри? Зачем унижает себя? Судя по обмолвке о кузене, еще и не в первый раз. — Как? — брови Генри изогнулись. — Мне показалось, что я вам понравился. И вы мне тоже очень понравились. Такой красивый и смелый, — он снова мечтательно зажмурился, — как сказочный принц. У Дика против воли потеплело в груди. — Я с детства мечтал, чтобы меня похитил принц, — продолжал Генри. — Назвал меня своим верным рыцарем, и мы бы вместе путешествовали по свету, творя добрые дела. Позвольте мне остаться на ночь? — попросил он, не меняя тона. — Клянусь, никто ни о чем не узнает. Только вы и я. Я так хочу. Не могу спать — все представляю, каким вы будете без одежды. Рот Генри был соблазнительно приоткрыт, глаза смотрели сквозь поволоку, ресницы бросали на скулы длинные тени. «Никто ни о чем не узнает», — повторял внутренний голос. И как же хотелось ему поверить! Если согласиться, это будет совсем не так, как с Рокэ — потому что Генри другой. Потому что сейчас он, Дик, главнее, и все будет по его. Он получит то, чего у Рокэ не смел даже просить, попробует, каково это, когда не берут, а отдают, почувствует себя желанным — как мужчина, а не мальчик. В штанах стало совсем тесно, шов впился в нежную кожу. Стоит только протянуть руку, надавить на затылок Генри (может, даже и давить не придется), и он все получит. Дик стиснул челюсти, сжал кулаки, до боли напряг мышцы на ногах, чтобы не податься соблазну. Он изменил Рокэ однажды — с рыжеволосой Бесс, — но тогда между ними ничего не было. Как бы он отнесся к измене теперь? Похоже, Генри надоело ждать. Его пальцы проникли под край выбившейся сорочки, ладонь накрыла пах, и Дик почти лишился воли. Лишь чудом ему хватило сил поймать руки Генри, потянуть его вверх и встать самому. «Что ему сказать, чтобы не обидеть? Что?» — Спасибо, — благоговейно прошептал Генри. Качнулся вперед и накрыл губами губы. А следом распластался по Дику весь — растекся, размазался, как талое масло. Прикосновение другого тела сломило последние протесты. Дик прикусил губу Генри, втолкнул язык в его рот. А Генри, вместо того чтоб отпихнуть его, запрокинул голову и довольно замычал.