Забытый эдикт

Дик пришел в себя, опустошенный, липкий от пота. Рядом на смятой постели раскинулся Генри, его губы припухли и в тусклом свете прогоревших углей напоминали багровый рубец. Создатель, что он натворил? Зачем? Что подумает Рокэ, если узнает? Дик зажмурился и тяжело вздохнул. Похотливое животное, вот он кто. Предал клятвы — опять! И на этот раз у него даже нет никакого оправдания перед собой. Навязанные клятвы. Мерзкие! Чужие! Вырванные силой! Подчиняться им, все равно что подчиняться Оллару. Он и не станет. Но все же... Рокэ далеко, неизвестно, что с ним (и кто с ним) сейчас. Вдруг он болен? Одинок? Скучает? Мыслями возвращается к их последней ночи? Утром они так прохладно простились... но важно ли это после того, что Рокэ написал ему собственной рукой? Да ведь и Дик тоже скучал! Вспоминал, перечитывал письмо, которое в Дамродтоке из непромокаемого пакета пришлось переложить в шкатулку — чтобы меньше мялось на сгибах. Неужели он все испортил из-за сиюминутного каприза? Дик свесился с края кровати, подобрал сорочку и накинул ее через голову. Встал, стыдясь бросить на Генри лишний взгляд. Он был грязным и не знал, как отмываться; но грязь покрывала его только снаружи. Дышалось под ее слоем свободно, словно треснула скорлупа,о которую Дик давно, сам того не понимая, бился, и в трещину хлынул свежий воздух и солнечный свет. — Герцог? — за спиной пошевелились. Похоже, Генри почуял холодок в его мыслях и сник, как оранжерейный цветок от сквозняка. Что бы сказал Рокэ, если бы узнал? Да ничего! Может, рассмеялся бы. Сострил. Но уж явно не стал бы заливаться слезами, потому что его предали! Дик фыркнул, вообразив, как тот фиглярски шмыгает носом и прячет лицо в подушках, его плечи вздрагивают — но не от рыданий, а от безудержного хохота. Разумеется, в ситуации не было ничего смешного, но Рокэ хохотал бы над легковерным Диком, который немедля кинулся бы его утешать и вымаливать прощение. А что ощутил бы он сам, узнав, что Рокэ развлекается с южными красотками? Что он делит постель с молодым человеком, а тот исполняет все его прихоти? Веселье испарилось, будто его унес зимний ветер, завывший в каминной трубе. Дик обернулся. — Мне нужно уйти? — Генри приподнялся на локте, явно рассчитывая на отрицательный ответ. — Ты получил, что хотел, — сказал Дик. «Я тоже получил, что хотел». — А большего не будет. Генри понурился, лицо его без привычной улыбки будто выцвело. Он слез на ковер, опустился на корточки, прижав колени к груди. Натянул на плечи одеяло — точно не хотел больше делиться и капелькой своей наготы. Собрал одежду в ком. Дик отвернулся и отошел к тазу с водой, чтобы не стеснять его. Что почувствует Рокэ, если узнает? Полно, да узнает ли? Кто побежит ему докладывать? Уж во всяком случае не Генри. Признается ли сам Дик? Это было бы правильно, честно. Но нужны ли Рокэ его откровения? «Слушать о том, как меня сделали рогоносцем, я не намерен», — вот его собственные слова. Ему было неприятно узнать о том, что Дик сбежал к Бесс, еще в Олларии, когда они были друг другу никем. Значит, теперь правда причинит ему боль... Дику захотелось стукнуться головой о стену. Ну что он за чурбан? Скотина! И правда все разрушил. Простит ли его Рокэ когда-нибудь? Зашуршал ковер, скрипнула половица. Генри успел одеться и уходил, в такт шагам покачивались сапоги, которые он держал за голенища. И этого он зря расстроил. — Погоди! — Дик догнал его в три шага, но опустить ладонь на плечо не решился. — Пожалуйста, не держи на меня зла. — Разве я могу, — кажется, Генри немного оттаял. Ответил, по крайней мере, без сарказма. Дик рассматривал Генри — его встрепанные волосы, изогнутые ресницы, красиво очерченные брови — и искал слова, которые могли бы загладить первую грубость. «Ты получил, что хотел», — надо же! Говорить складно он никогда не умел, будет хотя бы искренним. — Совесть не позволит мне провести с тобой еще ночь. Но то, что было, — он замялся, боясь показаться смешным. Взгляд Генри озарила надежда, и Дик заставил себя продолжить: — Это было чудесно. Спасибо. Он сомкнул веки, щеки опять наливались краской. Что за проклятье, Разрубленный Змей?! Генри издал короткий смешок и повторил, точно эхо: — Спасибо, — и, помедлив, продолжил: — Я увидел все, что хотел, и отныне у моей бессонницы будет другая причина. — Ты не очень-то почтителен, — усмехнулся Дик. — Ничего не могу с собой поделать, вы слишком красивы, — Генри хитро и невероятно заразительно улыбнулся. Дик рвано выдохнул. Прежде ему никогда не отвешивали комплиментов, и он не считал себя привлекательным. Да он и не думал о своей внешности! Вернее, думал, но как о чем-то ущербном, недостаточно мужественном. Интересно, льстит Генри или говорит правду? — Герцог, я могу идти? — спросил тот. — Да. Доброй ночи, Биггот, — тихо ответил Дик. Генри поклонился, вышел в гостиную, затем проскрежетала щеколда и хлопнула дверь. Нужно было запереться. Нужно было попросить, чтобы Генри молчал, но это слишком отдавало трусостью, причем мелкой, унизительной — не то, что подобает сказочному принцу, о котором тот мечтал. Дик зарылся пальцами в волосы. Что же все-таки скажет Рокэ, если узнает об его эскападе? Нет! Это не главное. Важнее, как он сейчас, ведь Оллар не дремлет и после блестящей победы при Дараме может устроить очередную гнусность слишком популярному в народе вассалу. Дик захватил зажженный канделябр и перенес в гостиную, где на столе располагался письменный прибор. Лучше всего не гадать на шаддийной гуще, а отправить Рокэ письмо, где честно поведать о своих приключениях с гвардией, «аланах», разрушенном Надоре. Точно. Он обязательно спросит, кто повелел сравнять с землей родную цитадель! А еще — расскажет о Роберте, которого выкупили «вороновы холуи». Уж не рэй ли Дорадо? Прозрение было как брошенный за пазуху снежок — Дик аж подпрыгнул на стуле. За ужином Дорадо смотрел на него слишком внимательно. А что если он сравнивал? Сравнивал его с другим мальчиком, другим сыном Эгмонта Окделла. Но зачем? Может быть, Рокэ сумеет разобраться. Перо торопливо заскребло по бумаге. Дик щурился, склонялся к самому листу, тер глаза, уставшие от свечного света. Его пальцы усеяли кляксы, испачкалась в чернилах прядь, которую Дик рассеянно откинул с лица. Наконец новости иссякли. Дик старательно вывел церемонное прощание и постскриптумом, прикусив губу, приписал: «Я очень скучаю». И отвернулся, будто признание могло обжечь, ослепить. Рывком поднялся из-за стола, смерил шагами комнату. Завтра он соберет из кэналлийцев отряд — человек двадцать, все, кому была поперек горла его независимость, кто чересчур часто задирал надорцев, — и отошлет их с письмом. И польза есть, и уважительный предлог для того, чтобы избавиться от самых беспокойных.