Забытый эдикт

Пока они говорили, Дик взял себя в руки, хотя стук сердца по-прежнему гулко отдавался во всем теле. Конечно, Ноймаринен понял, что шпилька попала в цель, но Дик не в том положении, чтобы оскорбляться. Будь он один, сам себе дурак и жертва собственной глупости — другое дело. Сейчас рядом сестры, а где-то на юге Рокэ. Кто знает, не переполнит ли чашу терпения Оллара маленькое письмо с пересказом его крамольных речей? — Видно, летняя кампания настолько вас впечатлила, что вы пожелали лично удостовериться, спокойно ли на границах? От слов Ноймаринена Дика прошиб пот — будто шеи под волосами коснулись волчьи клыки. «Откуда он знает?!» — Летняя кампания ни при чем, — слабым голосом отозвался он, — я выполнял личную просьбу друга и родича. Генерала Южной армии Феншо-Тримэйна. Создатель! Как для старика выглядит его путешествие? Как измена? Ведь на границе легче всего встретиться с шпионами соседних держав и сговориться о вторжении, которое поддержат поднятые Диком надорцы. Кажется, обстоятельства складываются одно к одному, чтобы привести его на плаху. — Как здоровье старого Гавина? — лениво поинтересовался Ноймаринен. — Вы о хозяине? — он что, проверяет, действительно ли Дик знаком с Оскаровой семьей? — Держится бодро. На празднике он вел в танце молодую невестку. — Меньшего я от него и не ждал, — голос Ноймаринена потеплел. — Гавин Феншо-Тримэйн крепок как дуб. Он еще внукам нынешнего виконта не по разу успеет пересказать все свои байки. — Да будет так, — в последний момент выпалил Дик вместо вертевшегося на языке «Орстон» и отпил из кубка. От волнения в горле першило. Неужели гроза миновала? — К слову, я слышал, что виконт одарен в воинском деле, — снова вмешался маркиз. Благослови Создатель этого добряка, уже второй раз заслонявшего Дика от громов и молний. — В двадцать четыре — генерал, а в двадцать шесть? Уж не намеревается ли герцог Алва назначить его маршалом Юга вместо арестованного брата королевы? — Арестованного? — переспросил Дик. Новость была столь ошеломительной, что он даже не отреагировал на имя Рокэ. — Но за что? — Пока идет дознание, — объяснил маркиз. — Насколько мне известно, несчастный покусился на жизнь короля. Вы знали его, герцог? — Видел дважды, — Дику вспомнился надушенный граф: белокурые локоны, голубые глаза, белила, румяна и мягкие руки. — Он не производит впечатление человека, способного покуситься хоть на кого-то. Что могло случиться, чтобы граф Ги замыслил дурное против Оллара, осыпавшего их род милостями? Неужели королеву смертельно оскорбили? Заподозрили в связи с новым мужчиной? Как она без поддержки и защиты во дворце?.. — Красавчик Ги умудрялся даже в Торке носить шелка, — маркиз ностальгически прикрыл глаза. — Но недаром мориски говорят: чем ярче тварь, тем она опаснее. — Ги вырос паркетным шаркуном и перевязь носил как украшение, — проронил старший Ноймаринен. — Я не думаю, что Алва даст маршала Феншо-Тримэйну. Больно молод. Да и что это за заслуги — разгромить горных дикарей? Вот уж великая доблесть. В нашем стане хватало тех, кто ратовал за отступление к Рассанне, — Ноймаринен нахмурился. Его сдержанность разошлась по швам, как ветхая рубаха. — И я еще считал кое-кого из них разумными людьми! Позор на мои седины! Но превозносить победу над бириссцами? От тебя, Людвиг, я такого не ждал. — Я допускаю, что в письменном отчете о Совете Меча было многое упущено, — сказал маркиз так, будто эта тема частенько всплывала в их с отцом беседах. — Все-таки его прислал не Сильвестр. — Земля ему пухом. Вам давно пора перебраться в столицу, — возмущение Ноймаринена унималось. — Мне надоело довольствоваться отписками случайных секретарей. Альберт! — Да, отец, — оторвался от дичи простоватый детина. — Как только сойдет весенняя распутица, отправишься в Олларию вместе с кронпринцем. И ты, Маркус, тоже. Не желаю слышать никаких возражений. Может, найдете себе жен наконец. Урфрида... — Носить шлейф за какой-то Ариго? — взвилась маркграфиня. — Или кого там нынче предпочитает наш дядюшка? Это унизительно! — Придержите язык, — прошипела ее мать-принцесса, бросив многозначительный взгляд на Карла, который слушал взрослых с неподдельным любопытством и наверняка все-все запоминал. — Не горячитесь, тесть, — вступился за жену маркграф. — Урфрида нужна мне весной в Агмштадте. Хайнрих с осени прощупывает почву, чтобы заключить временный мир, и наконец-то собрался нанести личный визит с обеими дочерьми. Принц Фридрих засвидетельствует соглашение со стороны Дриксен. Без такта и обаяния Урфриды, боюсь, мы скорее затеем очередную войну, чем договоримся. К тому же она как ваша дочь и племянница Фердинанда могла бы выступить свидетелем и гарантом мира от имени талигойцев. Маркграфиня благодарно улыбнулась. Выглядело это не слишком естественно — будто ее лицо не привыкло выражать столь теплые чувства. Маркграф смущенно кашлянул. — Ладно, — смилостивился Ноймаринен. — Но вы, оболтусы, так легко не отделаетесь. Альберт и Маркус (тот самый юноша-капитан, что перемигивался с младшей сестрой) кисло кивнули. Интересно, почему они не хотят ехать? Вряд ли их при дворе ждет холодный прием. — Отец, я мог бы присоединиться к ним, — заговорил мужчина с меланхоличными складками у губ. — А вот тебя, Эрвин, я хотел бы видеть в Олларии меньше всего. Хватило и того, что ты весной натворил, — ноздри Ноймаринена гневно раздулись. — Подумал бы о родных, если не дорожишь головой. Эрвин поник. Принцесса бросила на него неожиданно нежный взгляд. Любимый сын? Дик ощутил горечь. Ноймаринены были семьей — настоящей, большой, сплоченной, способной в мгновение ока ощетиниться против чужака и окружить теплом своего; семьей, которой его лишили. Он покосился туда, где сидели сестры. Дейдри шепотом отчитывала Эдит, а та скатывала в шарик хлебный мякиш. Айрис улыбалась своим мыслям, и отсвет этой улыбки делал миловидное лицо по-настоящему красивым. В кого все-таки она влюблена? Взаимны ли ее чувства? И собирается ли загадочный кавалер бороться за то, чтобы быть с ней? Как странно это осознавать! Дик помнил Айрис маленьким сорванцом со ссаженными локтями и лохматыми косичками, а встретил девушку, у которой есть сердечные тайны. И Дик — а не отец — должен заботиться о ней. Если бы он только мог что-то сделать. Хотя... он же может. Когда сочная дичь превратилась в груды костей, а блюда с фигурной выпечкой опустели, Ноймаринен поднялся со своего трона. Это стало знаком для слуг убирать со стола. Дик тоже встал. — Герцог! — окликнул он того в спину. Пришлось сдерживать дрожь — обращаться к человеку, который мог раздавить одним словом, было страшно до мурашек. Ноймаринен обернулся. — Я хотел бы просить о разговоре, — продолжил Дик. — Когда у вас найдется время? — О чем вы хотите говорить? — Ноймаринен, казалось, был удивлен. Его семейство с любопытством наблюдало за сценой. — О моих сестрах. Вы вырастили их... — Не я, а моя жена, — добродушно поправил Ноймаринен. — Но если вам действительно нужен разговор, Окделл, приходите ко мне в кабинет завтра утром. Слуги проводят вас.