Забытый эдикт

Пробило лишь восемь вечера, но за окном было темно, как поздней ночью. На стекле искрился морозный узор — то ли диковинная ель, то ли растопырившая крылья птица, — а за ним над горами серебрилась ущербная луна. Дик перенес вес с одной ноги на другую. Ступни, не привыкшие к высоким каблукам, уже ныли. — Ай, осторожнее! Что ты делаешь, дура?! Звук пощечины он не спутал бы ни с чем. Хлестнули еще раз. Тоненькая дверца, ведущая в будуар Гизеллы Ноймаринен, сотряслась — в нее что-то врезалось. «Кто-то», — осознал Дик, когда из уютной и розовой, словно кукольный домик, комнатки вывалилась красная камеристка и, утирая слезы рукавом, кинулась к выходу. — Руки, как у прачки! — неслось ей вслед. — Неумеха! Растяпа! Дура! Дик покосился на Марти Давенпорта, тот стоически вздохнул и поправил пиратскую повязку на глазу. — Кузина, — в приоткрытую дверцу заглянула одетая пастушкой бергерша. — Вы просто бесподобны. Смените гнев на милость и выходите. — Не могу! Моя прическа загублена. — Не преувеличивайте, кузина, — бергерша отважно шагнула в логово разъяренной волчицы. — Сейчас я прилажу пару шпилек, и готово... Ну, взгляните-ка. — Все равно криво. — А вот и не криво. Ваша сестра на пиру в честь своих именин как раз велела отпустить пару прядей на левом виске, и получилось просто очаровательно. Согласитесь же, господа. Бергерша возникла на пороге и по очереди метнула взгляды в них с Марти: «Согласитесь, иначе мы отсюда не выйдем». Марти сорвал с макушки шляпу и прижал к груди в знак восхищения. Дику срывать было нечего: его наряд охотника состоял из лука за плечом, колчана стрел и пары свежевальных ножей поверх камзола с лиственным орнаментом, лосины из мягкой кожи спускались в такие же мягкие сапоги с изумрудными пряжками-трехлистниками. Потому он просто приблизился и склонил голову. — Уверен, все мужчины на приеме будут ослеплены вашей красотой, а женщины решат, что безнадежно отстали от моды, — с придыханием произнес Марти. Дик понял, что утешений ждали от него — ведь именно ему, единственному герцогу (кроме старика Ноймаринена), выпала честь сопровождать Гизеллу в бальную залу и открывать с ней танцы. Но он стоял столбом и буравил взглядом кружевные оборки, из-под которых виднелся кончик атласной туфли. Запахи духов и притираний — сам тесный, душный будуар с зеркалами, флаконами белил и кармина, пудреницами, влажными полотенцами — вызывал в нем одно желание: поскорее отсюда убраться. — Вы мне льстите, сударь, — отозвалась Гизелла капризным тоном. — Я не хочу опозорить своего спутника. Уж конечно, при дворе дяди дамы не допускают подобной небрежности. «Знала бы ты, кем меня считают при дворе твоего дяди...» — Ни одна из столичных дам и в подметки вам не годится, — через силу произнес Дик. Стены надвигались на него, маленького и слабого, в белесых от тумана зеркалах отражался давно сгинувший уродец с локонами ниже плеч и маской из пудры и румян. Дику хотелось потереть кулаками веки, чтобы прогнать видение, от сладковатого запаха в животе собирался ком тошноты. — И потому вы боитесь поднять на меня глаза? — фыркнула Гизелла. — Я боюсь оскорбить вас нескромным взглядом. Гизелла легко встала с пуфа, шагнула к нему, шурша нижними юбками. В короне из золотых кудрей и белых роз, с жемчужными бабочками на лифе пепельно-розовой парчи, к которому крепились живые цветы, она действительно была бесподобна. — Вы очень бледны, не похоже, что вас обуревают нескромные мысли, — улыбнулась Гизелла и взяла пуховку с туалетного столика. — Лесной охотник должен быть румяным. Он же весь день проводит на солнце. Она потянулась к его лицу. Дыхание перехватило, сердце и горло сжались. Опять беспомощный, с ним делают, что хотят, а впереди — главный позор его жизни... Нет! Дик отдернулся и наотмашь ударил по руке с пуховкой. Гизелла оторопела. Аккуратные брови медленно поползли вверх, глаза избалованного, заласканного ребенка распахнулись во всю ширь. Марти Давенпорт ахнул, бергерша, чьего имени Дик не помнил (очередная родственница маркграфа, помилуйте, сколько их у него?), вцепилась в пастушескую дудку на поясе. — Вы что? — севшим голосом выпалила Гизелла и тряхнула запястьем, где наливался краснотой след. — Вы... меня... ударили?! Как вы посмели?! Меня?! Она отпрянула, и Марти вклинился между ними, заслонив Гизеллу собой. Брови приятеля сошлись над переносицей, видно было, что при первом же подозрительном жесте он готов пустить в ход кулаки, не утруждая себя дуэлью. Дик открыл рот, но мучительный кашель помешал ему оправдаться. — Кузина, я уверена, произошла досадная ошибка, — защебетала бергерша. — Герцог хотел попросить розу, чтобы приколоть к груди... Гизелла не слушала, в ней кипело возмущение, вдобавок в прическе обнаружился новый, доселе невидимый изъян, и сбежавшей камеристке опять досталось на орехи. Истерику прервала Леона Ноймар в алых шелках морисской солнцепоклонницы. — Почему вы до сих пор не спустились? — из ее голоса ушла обычная сонливость, зато прорезался южный акцент. — В конце концов, это уже выглядит неприлично. — Как прикажете выходить к гостям с невежей, который способен поднять руку на даму? — Гизелла вновь тряхнула пострадавшей кистью, предлагая невестке разделить свое негодование. Маркиза озадаченно моргнула, смерила Дика недоуменным взглядом, но из-за кашля он ничего не мог объяснить. Глаза пекло, скулы горели огнем. Дик рухнул на пуф, провалился в его мягкость; согнулся, пытаясь дышать медленно и неглубоко. Создатель, что они все о нем подумают? — Вы что, не видите? Герцогу Окделлу дурно, — непререкаемым тоном сообщила маркиза. — Гизелла, вас выведет к гостям Людвиг. Он будущий герцог Ноймаринен, так что своего достоинства вы не уроните. Впрочем, — добавила она насмешливо, — можете выйти под руку с малюткой Карлом, а заодно проверить, так ли крепко пришиты ваши кружева и не оторвутся ли они, если принц потопчется по вашему подолу. Гизелла не удостоила невестку ответом. Натянула тонкие, как паутинка, перчатки, взяла полумаску и с видом королевы в изгнании покинула будуар. Марти Давенпорту и бергерше хватило знака маркизы, чтобы удалиться следом. Леона Ноймар подошла к окну, дернула задвижку, и в комнату хлынул морозный воздух. Дику сразу полегчало. Однако распрямляться он не спешил: груз оплошности давил на спину, будто твердыня Ноймариненов погребла его под своими камнями. Как извиняться перед Гизеллой? А перед ее родителями? Вдруг его выгонят из замка, и сестры останутся совершенно одни? — Простите, сударыня... — просипел Дик. — Проклятая пудра... — Я так и подумала, — отозвалась маркиза, к которой возвращалась привычная мягкость. — От нее ужасно сушит в горле. Выпейте. Она указала на кувшин, отчего звякнул широкий рубиновый браслет на смуглом запястье. Дик налил себе полную чашу, осторожно отпил — не хватало еще захлебнуться глотком подкисленной воды. — Что здесь стряслось? — Я был неловок и случайно... — забормотал, не зная, что соврать, — не представляю, как так вышло, но я... Герцогиня имела полное право обидеться... Маркиза тихо рассмеялась. — О, теперь она вынет из вас душу, пока вы будете молить о прощении. Особенно, если поймет, что оно вам не так уж и нужно. Дик опустил чашу на туалетный столик, подошел к маркизе. Невысокая, женственная, малость отстраненная, она походила на ленивую кошку или светило, которое почти закатилось за горизонт. Весь ее свет был словно устремлен внутрь себя, и лишь изредка собеседника касался скользящий луч улыбки. — Позвольте, я закрою окно. На вас только легкий шелк, а снаружи морозно. — Нет, погодите. Свежий воздух — мое спасение. Гизелла, похоже, вылила на себя целый флакон духов, а я с недавнего времени стала ужасно чувствительна к запахам. От некоторых натурально начинает мутить. — Тогда пойдемте отсюда. Маркиз, наверное, гадает, куда вы пропали. Или... может, если вы скверно себя чувствуете, провести вас в комнаты? Послать кого-нибудь за служанкой? Дик протянул руку, но маркиза качнула головой и выставила ладонь перед собой, обрывая возражения. Черные глаза смотрели обеспокоенно и строго из-под тяжелых век. Она вскинула подбородок, и закачались серьги — золотые язычки пламени, крошечные рубины в сетке, поддерживавшей волосы, замерцали. — Погодите, герцог. Семья договорилась молчать об этом, но гости наверняка уже все знают и не станут держать языки за зубами. Я решила предупредить вас, пока мы одни. Дика прошибла дрожь — и не только из-за морозного дыхания ночи. От слов маркизы веяло сыростью и холодом, как от пустой могилы. — Предупредить о чем? — Герцога Алва объявили государственным преступником, — она перешла на шепот, теперь черные глаза смотрели жадно, будто маркиза пила его боль и растерянность. — Король велел ему сдаться в руки правосудия, иначе за ним вышлют войска. Дик задохнулся, будто огромный кулак ударил под ребра. Что случилось в Олларии? Или в Кэналлоа? Что сделал Рокэ? Наверное, Оллар позавидовал столь успешной кампании, после которой его первый вассал стал опасно популярен у простого люда. Какое ничтожество! Жалкий злопыхатель, самодур... Вдруг вспомнилась другая ночь и другой разговор: «Я присягал Фердинанду и могу ослушаться прямого приказа, лишь когда его жизни грозит опасность». А если ему велено сдаться?.. Чтобы не упасть, Дик привалился к подоконнику. — П-почему? Что он натворил? — Пошел наперекор воле короля, — неуверенно ответила маркиза. — Ах, разве важно? Я просто хотела, чтобы вы знали. Чтобы это не стало для вас неожиданностью. — Я тоже преступник? — спросил Дик непослушными губами. — Мне тоже сдаваться? — Король не упоминал о вас, — ответила маркиза. — Вы можете остаться здесь. Герцог Ноймаринен не выгонит за порог того, кому некуда идти. «Кому некуда идти? Или кого опасно отпускать на все четыре стороны? Создатель, Создатель, Создатель... Рокэ не может ослушаться приказов короля. Он обязательно сдастся, и его казнят. Ну разве не глупо? Почему он вбил себе в голову эти суеверия?» — Мне очень жаль, но я не могу оставить вас одного, чтобы вы погоревали как следует. Надевайте свою маску. Нам пора идти вниз.