Забытый эдикт

После завтрака к Дику явились сестры: Айрис принесла книгу о Седых землях, Дейдри — пяльцы и корзиночку шелка. Эдит пришла с кошкой на руках и полными карманами орехов; когда она забралась с ногами в кресло, орехи рассыпались по полу, и кошка — не Виллоу, другая, белая с рыжими пятнами — принялась ловить их, закатывая то под кровать, то под сундук. Заглянул Рафле: спросил о ране, не сводя с Айрис смеющихся глаз. К глубочайшему изумлению Дика, ближе к полудню его навестила даже принцесса Георгия и пожелала скорее поправляться. День тянулся каплей древесной смолы, но в конце концов небо за мутными стеклами посерело, снежные пики гор вспыхнули и разом обуглились — это скрытое башнями солнце упало за горизонт. Айрис со вздохом откинулась на подушку в изножье кровати — она посадила голос, читая вслух. Дейдри придвинулась к камину, а Эдит уронила голову на подлокотник кресла и, кажется, задремала. Диком тоже овладело забытье: тело налилось тяжестью, глаза так долго таращились в одну точку, что картинка расплылась, как узор на линялом гобелене. И из пушистой кудели сна соткался кто-то. От него исходило тепло и покой, невесомая рука снова приглаживала волосы у Дика надо лбом. Веки сомкнулись, но он знал: стоит открыть глаза, и губы знакомца изогнутся в усталой улыбке. Счастливая, светлая, она озарит неприветливые черты. Дик потянулся вперед всем существом, дымка рассеялась... После отъезда из Тронко в волосах Рокэ прибавилось серебряных ниточек, зимние ветра соскоблили загар с лица, и на бледной коже ярче проступили точки щетины. Где он сейчас? Что с ним? Ничего Дик не хотел сильнее, чем коснуться миража наяву. Перемолвиться парой слов. С ним, знавшим ответы на все вопросы. С ним, точно придумавшим бы, как всех спасти. Но — вот ирония — сейчас именно он больше прочих нуждался в спасении. От стука в дверь Дик вздрогнул, заморгал, не понимая, где находится. Из занавешенного закутка возник Энрике, впустил визитера. — Ваш воробьиный корень, дор, — Ривельяно пересек комнату и с поклоном подал Дику баночку, обернутую бумагой. — Воробьиный корень? Ривельяно кивнул, подкрутил ус и, испросив позволения, удалился. Дик по-прежнему ничего не понимал — сердцем, мыслями он, разомлевший, еще был рядом с видением. Кому, Чужой побери, пришло в голову так глупо шутить? Зачем ему снотворное? Не Гизелла же прислала, чтоб извиниться... Пальцы развернули бумагу, Дик потряс баночку, присмотрелся — внутри пересыпалось курительное зелье, к которому рэй Корунья пристрастился в Саграннах. Святой Алан! Это Послание! Корунья нашел выход. Но какой? Взгляд выхватил каракули на обертке, и Дик соскочил с кровати, будто обнаружил под одеялом ядовитую змею. Запнулся о табурет Дейдри — она примостилась с пяльцами у огня и вскрикнула от неожиданности. Записка гласила: «Обязательно почтите своим присутствием общий ужин». Объяснить свой план Корунья не удосужился. Рассчитывал на догадливость Дика? Ему не придется и секунды об этом жалеть. Сборы не затянулись. Перед выходом Дику растерли лицо полой шерстяного камзола, дабы изобразить жар лихорадки. Закрепили левую руку на перевязи — пусть свидетели решат, что боль в ране воистину нестерпима. Он ступил в обеденную залу, тяжело опираясь на плечо Энрике, и приблизился к помосту с центральным столом. — Вам следовало бы остаться в постели, герцог, — произнес маркиз Людвиг, когда они поравнялись. — Именно, — поддержал его старик Ноймаринен. — Выглядите вы скверно, Окделл. Вдруг утреннее кровотечение повторится? — Благодарю за заботу, господа, — Дик изобразил деревянный кивок. — Жалкой царапине меня не свалить. Старик Ноймаринен покачал головой. Маркиз вздохнул. Дик призвал на помощь все навыки притворства и повыше задрал нос. «Считайте меня дураком, считайте спесивым мальчишкой, у которого больше гордыни, чем ума — мне все равно». От бокового стола обернулся Герхард Лецен, верный воздыхатель Гизеллы. Лицо бедняги, чья судьба — вечно прозябать на вторых ролях, омрачила откровенная зависть. Казалось, он сам охотно вонзил бы себе в плечо кинжал, только бы дама сердца узрела, что в нем не меньше мужества и стойкости. Дик миновал Лецена с вызывающе прямой спиной и устроился возле сестер. Энрике тенью встал позади стула, чтобы ему прислуживать. — Парнишка браво держится, — прогудел маркграф Бергер. — Хотя, по-моему, эти шпаги — бабское оружие. У нас в прошлом году баронесса Маузериц и баронесса Хандюр кавалера не поделили. А он — «Как порешат мои любезные, так и будет». Те устроили натуральный турнир, словно в старину. Без копий, без конных сшибок, но на затупленных шпагах отделали друг друга — я вас умоляю... Дик цедил вино крошечными глотками, отщипывал хлебный мякиш и ждал чуда. Гизелла к ужину не вышла — неужто родители посадили под замок? Или сама заупрямилась? Принц Карл гонял по тарелке кругляш моркови. Братья Ноймаринены, посмеиваясь, слушали байку родича, а маркграфиня Урфрида все сильнее поджимала губы, — похоже, застольная беседа не доставляла ей ни капли удовольствия. — Поведайте об этом увеселении моему дядюшке, — голос маркграфини походил на скрежет железа по стеклу. — Уверена, при дворе Олларов дамские поединки скоро войдут в моду. Маркграф осекся, посмотрел на жену с простоватой, извиняющейся улыбкой. — Отчего вы так решили, сестра? — сонно спросила Леона Ноймар. — Ну как же, — маркграфиня фыркнула. — Ведь Катарина Ариго в Багерлее. Малый трон скоро опустеет, а зная вкусы дядюшки... Турнир — далеко не худший способ выбрать следующую королеву. По крайней мере, мы будем знать, что она храбра. Она горделиво повела плечом, точно не желала иметь с названным фарсом ничего общего, и изумруды на молочной шее зло вспыхнули. Дик сощурился, чтобы заслониться от бликов. Перевел взгляд на черно-белый мундир Эрвина Литенкетте и оторопел: Литенкетте помертвел, от его лица будто разом отхлынула вся кровь. В огромных глазах застыл вопль невыразимой муки. Что стряслось? О, наверное, ему жаль королеву. Новость поразила и Дика, общее чувство на миг сблизило их... но Эрвин, словно сострадать Катарине Ариго — постыдно, быстро овладел собой и огляделся. — Урфрида! — прошипела принцесса Георгия. Маркграфиня без смущения встретила укоризненный взгляд матери. — Я говорю чистую правду. Уважающий себя государь женился бы на иноземке, которая принесет Талигу мир, несколько крепостей, ну или, на худой конец, солидное приданое. А не бегал бы за курами в своем курятнике. Он совершенно не печется о престиже фамилии! И подает отвратительный пример его высочеству. Принц Карл с таким ожесточением ударил ножом по тарелке, что морковный кругляш вылетел на середину стола. — Подобные речи не для детских ушей, — повысила голос принцесса. — Если здесь кто и подает отвратительный пример, то это вы, Урфрида. За перепалкой никто не заметил, как от двустворчатой двери отделился новый человек. Он был облачен в коричневый камзол с серебристо-серым мехом по вороту и рукавам, а на плече носил непромокаемую сумку для депеш. Гонец, прихрамывая, подошел к распорядителю в багряной ливрее, они пошушукались и вместе приблизились к трону старого герцога. Распорядитель склонился к уху господина, что-то шепнул, и Ноймаринен единственным скупым жестом призвал семейство к тишине. — Мне передали, что у вас письмо от графа Ларака. Гонец низко поклонился, и тут Дик узнал его. Джейвс! Гуляка сын овцеводов, которые жили ненамного богаче своих пастухов. С рябой физиономией и простецким говорком, Джейвс легко сошел бы за слугу из надорской глуши. «Алан» чуть не отрубил ему ногу в стычке, потому Джейвс отлеживался в трактире и не успел примелькаться в городе. — Ваша светлость, — Джейвс потеребил шнурки сумки, — мой господин просит прощения за то, что не смог выбраться на Изломный бал. Если ваша светлость изволит помнить, он жестоко страдает от желудочного недуга. По осени совсем занемог. — Это весьма прискорбно, — вставила принцесса Георгия, кажется, с неподдельным сочувствием. — Я помню графа и графиню. Милейшие люди, а до чего вежливые... Нынче такое уже считают старомодным. — К Излому мой господин слег, — Джейвс продолжал бестолково дергать шнурки сумки. — Не ест ничего, горемыка. Только воду, подслащенную медом, пьет, да и та с кровью выходит, прошу прощения у вашей светлости и вашего высочества. Помирает он, стало быть. И слезно умоляет вас отпустить племянниц повидаться с ним перед смертью. Принцесса промокнула глаза кружевным платком, а Ноймаринен насторожился, как волк, который учуял рысий след на лесной тропе. У Дика екнуло сердце. Цепкий взор старика впился в вышивку на камзоле Джейвса. Дубовая ветвь и секира — так ли выглядит герб Лараков? Дик попытался припомнить, но не смог. О Создатель, откуда же его знать Корунье... А вдруг они что-то упустили, забыли? Вдруг Ноймаринен разглядит то, чего Дик со своего места не видит? По спине пробежал озноб. Дик осознал, что поднимается, когда отступать было уже поздно. — Герцог, если граф Ларак при смерти, повидать его — наш долг. Я много лет прожил в разлуке с семьей, как и мои сестры. Прошу, не отказывайте им в последнем свидании с родичем. Взгляд Ноймаринена остановился на Дике. Если раньше старик только подозревал о подлоге, то теперь уверился: все происходящее — заговор против короны. Тем временем Джейвс, отчаявшись развязать шнуры, полоснул по ним кинжалом, извлек из сумки футляр для писем, подал его распорядителю и отступил. До чего же рискованная партия, закатные твари! А если Ноймаринен помнит почерк Ларака? А если ему плевать, настоящее или поддельное письмо... — Пожалуйста, эр Рудольф! Ваше высочество! — Айрис тоже поднялась. — Дядя Эйвон и тетя Аурелия приютили нас в то страшное время, когда... когда... — она сглотнула ком. — Не отказывайте нам в праве проводить его в последний путь! Принцесса растрогалась и обратила к мужу умоляющее лицо. Ноймаринен нахмурился. Его взгляд скользнул по высокому столу, где сидели знатнейшие гости, и обратился к двум боковым — для мелких дворян, сановников и военных чинов. Дика осенило. Ну конечно же, Ноймаринен заботится о своей репутации! За закрытыми дверьми он запретил бы девочкам уезжать и делу конец, но на людях он просто не мог себе такого позволить! — Путешествовать зимой опасно, — начал Ноймаринен. — Дороги замело. А если в горах разразится буран? Да и без того вас по пути может поджидать много неприятностей. Голод выгоняет хищников из леса, поближе к людям. Что, если на вас нападет волчья стая? Или разбойники? — Герцог, у меня достаточно большой отряд, чтобы защитить сестер от любой угрозы! — заверил Дик. — Вы ранены, повремените с разъездами, — ответ прозвучал малость раздраженно. — Пусть я останусь, но мои люди проводят девочек в Ларак целыми и невредимыми. Я верю им, как себе. — Мне это кажется дурной затеей. У юных герцогинь слабое здоровье, путешествие в холодной карете окончательно подорвет его... — Отец! — неожиданно для всех вмешался Эрвин Литенкетте. — Я готов лично проводить герцогинь Окделл к их родичу. — Ты? — обескураженно переспросил Ноймаринен. — Не вы ли упрекали меня в безделии, отец? — горько усмехнулся Эрвин. — Я попытаюсь исправиться. Помощь вашим воспитанницам — дело благородное и почетное, я готов за него взяться. Естественно, если их брат, — Эрвин поклонился Дику, — не имеет ничего против моей кандидатуры. «Против»? А может ли он ответить «Да»? Если без Литенкетте девочек не выпустят из замка, пусть поезжает. А как от него избавиться, Дик придумает позже. — Благодарю вас от имени сестер, граф. Мы охотно примем ваше предложение. Ноймаринен смотрел на сына с неясным чувством — словно на баламута и смутьяна, от которого никто не знает, чего ожидать. Наконец он махнул рукой. Сдался. — Я доверяю тебе их жизни, Эрвин. Не подведи меня.