Забытый эдикт

Будь на то воля Дика, он уехал бы, только встав из-за стола, но спешка в их положении выглядела бы слишком нагло. Ложь о больном дядюшке шили белыми нитками, и старик Ноймаринен это понимал — тем важнее казалось хотя бы убедительно притворяться, что они в нее верят. Словно это могло остановить Ноймаринена, если он вдруг передумает и решит посадить всех Окделлов под замок. Собираться начали следующим утром. На зиму девочки переселялись в одну комнату, чтобы расходовать меньше дров, потому их вещи лежали под рукой. Айрис командовала Гретхен, служанкой в белом чепце, и та укладывала в сундук охапки суконных юбок, шерстяных чулок, плащей и шалей. У письменного стола Дейдри выстраивала стопкой книги с бронзовыми уголками. Дик морщился от одних заглавий: «Житие Святой Октавии» придавливало «Поучения для добродетельных девиц и жен», а олларианский «Часослов» нависал над «Письмами епископа Ариана к агарисцам». Разве Дейдри по возрасту такое читать? Понимает ли она в свои двенадцать сухую мудрость старых аспидов? Рядом, на полу, Эдит сгребала в шкатулку нехитрые сокровища — мехового котенка с глазами-жемчужинами, взрослое серебряное кольцо (неужели матушкино?), желуди, перо сороки, дриксенскую монетку и деревянного солдатика. При взгляде на его черно-белый мундир и золоченые ножны глаза Эдит подозрительно повлажнели. — Это подарок принца? — Дик приподнялся с подушек, которыми его, «раненого», обложили в кресле. — Да, — сдавленно отозвалась Эдит. — А можно Карл поедет с нами? Пожалуйста. На маскараде Дик и сам подумывал выкрасть принца. Кто знал, что Эдит придет в голову та же мысль? — Вряд ли его высочество бросит родичей ради графа Ларака, — Айрис почти нырнула в сундук, отчего ее голос звучал глухо. — Гретхен, подайте мне, пожалуйста, мешочек сушеной полыни. Эдит состроила недовольную гримаску и дернула плечом: не лезь, мол, в чужой разговор. — Карл не хочет здесь оставаться! Они говорят, что его маму казнят. Он плакал вчера. У Эдит задрожали губы, и Дику стало отчаянно жаль ее — а вместе с ней и принца. Удивительно, но при всей ненависти, которую он питал к Фердинанду Оллару, этот ребенок вызывал в душе только теплоту. Карл не был ни капризным, ни жестоким и так мило дружил с Эдит, что Дик забывал, чей он сын и наследник, хотя фамильное сходство проступало в каждой черточке по-детски пухлого лица. — В Талиге не казнят женщин, — повторил Дик слова Коруньи. — Так и передай принцу, когда пойдешь с ним прощаться. «Впрочем, это не значит, что оклеветанная королева не умрет от болиголова в шадди. Катарина Ариго слишком чиста, чтобы бороться с придворными змеями их же оружием, она ни за что не выстоит против всего света». — Хорошо, — Эдит приободрилась. — Карл тебе поверит. Он верит всему, что ты говоришь. — Куда только смотрят его наставники? — Дик улыбнулся. — Но я польщен. — Так можно ему поехать с нами? Он не потревожит больного дядюшку. Я обещаю. — Я... — Дик смешался. — Я сомневаюсь, что его отпустят. Ты ведь слышала герцога Ноймаринена? Путешествовать зимой опасно. Никто не захочет прогневить короля, подвергнув риску его единственного сына. Айрис согласно кивнула, и Эдит понурилась. По молчаливому уговору они не обсуждали при младших (и при служанке Гретхен), что едут вовсе не в Ларак. — Карл грустит, — Эдит поставила одинокого солдатика на пол. — Принцессу Октавию отослали в Гайифу, чтобы она там вышла замуж, когда вырастет. Анжелика еще крошка, с ней и поболтать нельзя. Маму заключили в Багерлее... — Как жаль, что мы никогда больше не увидим нашу матушку, — неожиданно для всех произнесла Дейдри. Она вздохнула и обняла книжную стопку, прижалась щекой к верхнему переплету, будто существа роднее для нее не было. Они замолчали. Каждый переживал свою печаль в одиночку. Коса Дейдри свернулась на столе, а лицо уткнулось в книги; Айрис невидящим взглядом уставилась на овчинную безрукавку; Эдит заходила вокруг солдатика пальцами, разыгрывая, будто у того есть друг. Встреться они с суровой и набожной герцогиней Мирабеллой, и каждая получила бы долю ее любви. Но только не он. Не он, так и не смывший позор со своего имени. К чему тосковать по материнской ласке, которой им все равно не видать? — Она еще жива, — еле слышно возразил Дик собственным мыслям. — Кто знает... Вечером из Фихтефотера прикатила карета. Рэй Корунья купил ее, велел спешно обить в родовых цветах Окделлов, прикрепить к дверцам гербы. Дик не мог спуститься и увидеть приобретение своими глазами, но вспомнил другую карету — огромную, пахнущую пылью и старым деревом, и как они с отцом и матушкой ездили в гости, когда все еще было хорошо. Маркиза Леона подарила девочкам медвежью шкуру, грелки и переносную жаровню. Маркиз Людвиг — посеребренную упряжь для неказистых торкских лошадок (барышники говорили, что лучше их для горных дорог не найти). Но отъезд отложили на завтра — чтобы соблюсти ритуал «мы не спешим, совсем-совсем не спешим». Они теряли драгоценное время. Кто знает, не станет ли лишняя ночь в замке решающей для Рокэ? Но Дик со своей фальшивой раной, фальшивой лихорадкой и фальшивой кровопотерей не мог никого подгонять. Утром распогодилось: заря растопила тучи, и солнечный свет застывал в морозном воздухе, как в хрустале, рассеивался и вместе с тем будто густел. Вот бы затишье сопутствовало им до самого Найтона! Дик спустился с крыльца, отвечая на приветствия подчиненных. Под сапогами поскрипывал снег, из конских ноздрей вырывались клубы пара. Свита Эрвина Литенкетте и его собственные гвардейцы — как на подбор подтянутые, пригожие, одни в багрянце и белом, другие в багрянце и черном — выстроились в две колонны, готовые трогаться по первому знаку. Багаж привязали на крыше кареты, служанка Гретхен уже залезла внутрь, а девочки переминались у подножки, глядя на башни Ноймара. Скрипнули двери, на крыльце возникли хозяева. Маркиза Леона опиралась о руку мужа, а тот любовался ее нежным профилем — прощание с гостями волновало этих двоих в последнюю очередь. Принцесса Георгия величаво замерла у перил. Вниз сошел только герцог Рудольф, которого соболья шуба сделала варварским владыкой — старым, но даже в старости сохранившим силу и ум. Что-то он подозрительно благодушен. Сердце Дика пропустило удар. Ноймаринен ведь явился не для того, чтобы сообщить им об аресте? «Мост через ров поднят, нахрапом из замка не вырваться...» Герцог остановился в двух шагах и довольно крякнул, вдохнув полной грудью. Дик заставил себя посмотреть ему в глаза. Казалось, старик пребывает в наилучшем расположении духа — будто не у него из под носа собирается улизнуть опасный мятежник. — Вижу, вы тоже нас покидаете, герцог Окделл? — протянул Ноймаринен со значением. — Да, — отозвался Дик. — Я решил, что моя рана стерпит путешествие в карете. К счастью, лихорадка уже отступила... — Не стану притворяться изумленным. Однако должен признать, за время, пока вы гостили у нас, я успел наудивляться. — Вы о том случае, когда я некуртуазно повел себя с вашей дочерью? — вымученно улыбнулся Дик. — Передайте герцогине мои глубочайшие извинения. Это была случайность, и я очень раскаиваюсь. Ноймаринен отмахнулся от его блеяния. — Помнится, еще до Излома мы беседовали о вашем отце. Держу пари, вы нечасто слышите, как на него похожи? — Верно, — обреченно ответил Дик. — Я тоже не стал бы вас сравнивать, — с лица Ноймаринена сошла улыбка. — Эгмонт... Эгмонт был честен и прям, он жил честной и прямой жизнью. Когда надо, воевал; когда надо, набирал по деревням рекрутов. А стоило судьбе налететь на кочку — тут-то он и переломился. Не перенес этого. Понимаете? Дик покачал головой. — Я вот к чему, — продолжил Ноймаринен. — Можно швырнуть на пол мраморную статуэтку, и она расколется, но если бросишь пригоршню песка, ему ничего не будет. Жизнь прежде не вынуждала Эгмонта хитрить, изворачиваться, нарушать клятвы, преступать свой кодекс чести, и когда он в первый раз пошел против себя, то погиб. Вы — совсем другой. — Я — пригоршня песка? — тупо переспросил Дик. Его уши под шляпой и отросшими волосами горели, жар стремительно охватывал скулы и щеки. Его назвали лгуном и лицемером. Без всяких околичностей! — Именно, — усмехнулся Ноймаринен. — Песок многие недооценивают. А между тем, если сыпануть его в глаза, можно победить противника намного сильнее себя. «Это не я придумал. Мне самому противно притворяться. Я не такой. Я не хотел. Я валялся в постели, пока все устраивали за меня. Мне повезло. Случайно повезло». Дик не знал, куда деваться от стыда, и Ноймаринен, похоже, прочел это по его лицу. Почему он не злится? Ведь его обманули. Нет, Ноймаринен вместо того, чтобы излучать досаду или презрение, добродушно щурился. — Вам лишь семнадцать, но вы заставили меня сделать то, чего я не хотел. Очень не хотел. Боюсь представить, каким вы станете к тридцати. — Сомневаюсь, что доживу до этих лет, — вырвалось у Дика. — Рад, что вы отдаете себе в этом отчет, — Ноймаринен степенно кивнул. — Если до следующего Излома сохраните голову на плечах, возвращайтесь. Может, оруженосец моего сына дозреет, чтобы просить руки вашей сестры. — Благодарю за приглашение, герцог, — а что еще ему было говорить? Ноймаринен обернулся и поманил к себе слугу, который торчал за его спиной, придерживая дубовый ларчик. — Там нет ничего особенного. Письма о здоровье, приглашение на свадьбу, охоты и имянаречения детей. Но вам, возможно, и эти крохи будут дороги. Дик принял ларчик, точно святыню, прижал к груди. В голове все смешалось. Письма отца... чьи же еще? Но зачем Ноймаринену возвращать их? Как толковать его жест? Это что, знак уважения, насколько оно вообще возможно между ними? — Я... я не знаю, как благодарить... Вы очень добры... — Ах, оставьте. Мне это ровным счетом ничего не стоило. Я лишь озадачил своих секретарей, чтобы они порылись в архиве. Ноймаринен смахнул с рукава пылинку и посмотрел на жену: та церемонно целовала в лоб Айрис. С крыльца сбежал взъерошенный Эрвин, на ходу нахлобучивая шляпу, и принцесса удостоила его куда более теплого поцелуя в щеку. — Вам пора, — Ноймаринен выглядел так, будто совершает поступок, в котором потом непременно раскается. — Счастливого пути. Дик хотел что-то сказать ему напоследок — пообещать или успокоить, заверить, что не собирается нарушать мир на севере, которым Ноймаринен так дорожил. Но разве он мог соврать? Дик поклонился ему, затем принцессе и направился к карете.