Забытый эдикт

— Как холодно, — проныла Эдит в четвертый раз. Дейдри закашлялась и прикрыла рот муфтой. Айрис поднесла ладонь к остывшей жаровне. Дик тоже окоченел. Он объехал Надор верхом, но никогда еще так не мерз. В седле постоянно движешься, разгоняя по жилам кровь, а в карете, куда с горем пополам набилось пятеро человек, он не мог даже выпрямить ноги. Проклятое притворство! Если бы не Эрвин Литенкетте, перед которым приходилось строить из себя доходягу, Дик несся бы на Соне по пушистому снегу и радовался морозному дню... впрочем, сестер это вряд ли согрело бы. — Скоро гостиница, потерпите, — произнес он севшим от долгого молчания голосом. А сколько же щелей обнаружилось в кошкиной колымаге! На каждом привале их завешивали шкурами, толстым овечьим войлоком, и все равно, стоило упряжке тронуться, ледяные сквозняки просачивались внутрь, как вода — в трюм плохо законопаченного корабля. Колеса вязли в сугробах, и лошади печально ржали, натягивая постромки. Не раз и не два гвардейцы спешивались, чтобы взять в руки лопаты и расчистить заносы или подтолкнуть карету из ямы. Глядя на степенно проплывавшие мимо ели, Дик думал, что их обогнал бы даже бедняк на хромой кляче. Вечером третьего дня остановились в «Серой белке». Над покатыми вершинами Надоров зажглись звезды, хотя край горизонта еще тлел, и снег мягко лиловел в сумерках, будто землю усыпал побитый морозами сиреневый цвет. Постоялый двор вырастал из земли на краю горной деревушки, у обелиска с каменным псом, которого поставили сторожить границы Ноймаринен по воле Манлия Ферра. Рэй Корунья задержался снаружи: проследить за тем, как гвардейцы разбивают лагерь, обихаживают коней и разводят костры, а Дик с сестрами и Эрвином вошли внутрь. У очага грели старые кости трое завсегдатаев: лысый выстругивал дудочку из деревяшки, двое седых и бородатых, похожих друг на друга как братья, вязали покрывала из небеленой пряжи. Пастушья собака исступленно чесала задней лапой за ухом. Четвертый старичок расставлял глиняные кружки в одному ему ведомом порядке, но, завидев гостей, сразу бросил дела. — Взгляните, герцог, — пока они ждали жаркое и лепешки с козьим сыром, Эрвин расстелил на столе карту. — Если мы не поедем к главному тракту на Ларак, а свернем у Двойного Кургана, выгадаем почти хорну. С нашей скоростью это существенно. Вдруг граф Эйвон при смерти? Дик отпил подогретого сидра и уставился на чернильную паутину дорог. Эрвин говорил правду, но новый маршрут оставлял в стороне Найтон. — Дельное замечание, но мы не можем воспользоваться этим путем. Вы сами видели, как занесены большие дороги. Чего же ждать от полудикой тропы? Я боюсь, что карета с герцогинями сломается или застрянет вдали от людского жилья. Дейдри уже простужена, я не хочу, чтобы ей сделалось хуже, — Дик обернулся к очагу. Старики уступили табуреты девочкам, а служанка Гретхен уже несла им с кухни эгг-ног. Эрвин сокрушенно вздохнул. У губ обозначились скорбные складки, голубые глаза затуманились, будто он смотрел далеко — за леса и за реки, через холмы и поля. Таким же было его лицо после беседы со столичным торговцем, направлявшимся в Дриксен за пушниной. Сердце Эрвина — не здесь, как и его собственное, вдруг понял Дик. Стоило бы раньше догадаться! На первом обеде в Ноймаре старый герцог сказал, что меньше всего хотел бы отпускать Эрвина в столицу. А когда маркграфиня обмолвилась о заточении Катарины Ариго, он едва не лишился чувств. Возможно ли?.. Судьба очень щедра, если посылает Дику шанс избавиться от лишнего спутника. — Вы куда-то спешите, граф? — спросил он осторожно. — Мы с сестрами отвлекаем вас от более важного дела? Эрвин смерил Дика подозрительным взглядом и неохотно признался: — Сказать по правде, долг зовет меня на юг. Я дал слово защищать даму... О, если потребуется, я отдам за нее всю кровь до капли! Но родители настроены против нашей любви. — Сочувствую вам. Названная дама живет в Олларии? Опасаетесь, что мятежники из Эпинэ прорвутся в город и причинят ей вред? — Нет, — Эрвин поник. — Она имела несчастье навлечь на себя гнев очень могущественной особы. Ей нужен заступник. Хотя бы родная душа, которой она без утайки поведала бы свои горести. Мне мучительно осознавать, что я здесь, а она там, одна среди врагов. — О, — только и смог протянуть Дик. — Послушайте, граф, если ее положение столь серьезно, поезжайте. Моего эскорта хватит, чтобы оградить герцогинь от любой угрозы на дороге. Клянусь, что не выдам вашу тайну отцу. — Благодарю вас, благодарю! — Эрвин привстал, рванулся пожать Дику руку и чуть не опрокинул свой сидр на карту. — Увы, я не смею нарушить волю отца. Он суров, но я не боюсь кары. Я лишь сомневаюсь... вдруг он был прав, и своим вмешательством я погублю ее, себя и семью? — Кто посмеет выступить против Ноймарских Волков? — Дик вскинул брови. Он не хотел показывать, что догадался, кем являлась дама Эрвина. — Ваша почтенная матушка — родная сестра короля, а отец некогда занимал пост Первого маршала. Кто посмеет вас тронуть? — Вы правы, — неуверенно отозвался Эрвин. — Однако наветы и клевета способны низвергнуть даже тех, чье положение незыблемо. Дик понимающе кивнул, но тут же пожалел об этом, потому что Эрвин продолжил: — Я не имею права пользоваться вашим любезным предложением. Честь обязывает меня проводить вас с сестрами в Ларак. Дик постарался скрыть гримасу досады. Ну что за человек! Возлюбленная в беде, а он выдумывает себе препоны на пути к ней. Видно, придется рискнуть и довериться Эрвину, как тот доверился ему. — Вы открыли мне свою тайну, прошу, выслушайте теперь мою. Глаза Эрвина вспыхнули интересом и не меркли до конца сбивчивого рассказа. Дик умолчал, почему спешит в столицу, да Эрвин и не допытывался — у него были свои тревоги. Теперь Дик знал, с каким чувством в финале карточной партии раскрывают комбинацию, когда на кону все фамильное состояние и сама жизнь. В тот вечер жареный гусь, начиненный луком, показался ему вкуснее самых изысканных яств. А граф Литенкетте — сердечнейшим другом и лучшим из людей. Они скрепили сговор убийственным пойлом из забродившего ревеневого сока и разошлись по комнатам, чтобы назавтра выехать в Найтон. Роль провожатого в городе взял на себя Генри Биггот. Карета выкатилась на центральную площадь, и Дик открыл окно, чтобы спросить, на какую улочку им сворачивать, когда у ратуши, под седыми вязами, закричал глашатай: — Слушайте все, слушайте все! — в одной его руке трепетал стяг с Победителем Дракона, а в другой — свиток с печатями. — Наш государь Фердинанд, да продлит Создатель его дни, схватил изменника! Доблестные солдаты Резервной армии арестовали герцога Алва, бунтовщика и предателя! Он повинен в беспорядках в Эпинэ, поджогах, грабеже, насилии и попытке узурпации власти! Да будет проклято имя изменника во веки веков! Слова замерзли у Дика на языке. От лица отхлынула кровь, он вцепился в край дверцы, чтобы не вывалиться на мостовую. Опоздал. Опоздал... «Вот как тебе помогла твоя осторожность...» — Герцог, велите ехать к старым кварталам, — заговорил Генри Биггот. — Дальше я уже покажу... Герцог? Нет, это неправда! Дик дернул головой, что могло бы сойти за кивок. Захлопнул окно, не желая отвечать, и осел на сиденье. Он опоздал. Провалил свою главную миссию. Как теперь с этим жить? Опоздал! Штурмом Багерлее не взять, хитростью самого опасного узника тоже не вывести. Что же делать? Мысли жалили мозг, как жалит кожу метель, в груди кружилась поземка, а по жилам струилась ледяная вода. Что делать. Что теперь делать? Выслали ли конвой за ним самим? Он не заметил, как тронулась карета; впав в отупение, пропустил мимо ушей вопросы сестер. Тетушка Генри Биггота поселилась в одноэтажном домике рядом с белой церквушкой. Кованая решетка сада покрылась кружевом наледи, за ней, как дамы и кавалеры при первых тактах менуэта, двумя рядами застыли кусты роз и кизила. обмотанные тряпьем от мороза, присыпанные снегом, они, казалось, кутались в меховые плащи и палантины. По фронтону вилась жимолость, вечнозеленые побеги оплетали карнизы и водосток. Бронзовый дверной молоток поблескивал на солнце. От увиденного у Дика потеплело на душе — хотя еще миг назад он сам себя считал холоднее выловленного в проруби утопленника. — А мы разве остановимся не в гостинице? — спросила Дейдри, когда он распахнул дверцу кареты и спрыгнул во двор. Дик притворился, что не услышал. Поманил сестер за собой и направился к дому. Эрвин Литенкетте и его свита остались снаружи, чтобы не мешать прощанию. — Шесть комнат. Одну заняла я, остальные свободны, — у Лилиан Биггот был глубокий грудной голос и румянец во всю щеку. — Я наняла повариху, прачка приходит раз в неделю. Дрова и уголь закуплены на месяц вперед, перины просушены. Зеленщик и молочник... — А мы разве остановимся не в гостинице?! — губы Дейдри задрожали, в уголках глаз набухли слезы. Она заозиралась, словно очутилась в ловушке, поискала выход и устремила на брата полный укоризны взгляд. Дик стоял у камина, точно истукан. Он забыл, как складывать слова в предложения, как извлекать звуки из голосовых связок. Он боялся: если откроет рот — раскричится, сорвет зло на сестре. К счастью, его выручила Айрис: — Ди, пришла весть, что на тракте в Ларак бесчинствует банда разбойников из Эпинэ. Дикон не хочет везти нас в западню. Поживем в Найтоне немного. — Но дядюшка?.. — Дейдри шмыгнула носом. — Мы с тобой ему дороже дядюшки, — Айрис улыбнулась. — Мне очень жаль, но, видимо, проститься с графом Лараком у нас не выйдет. — Вернемся к принцессе Георгии! Почему эта женщина говорит так, будто она ждала нас? Будто дом готовили заранее? — Потому что так и есть, — Айрис теряла терпение. — Как только Дикон узнал о разбойниках, он послал гвардейца вперед, чтобы нам устроили жилье. Чем донимать меня, ты бы лучше взяла Эдит и выбрала себе комнату. Потом поздно будет. Дейдри вытерла кулачками слезы, с сомнением покосилась на Дика, затем на Айрис и, присев в реверансе, направилась в коридор. Следом вприпрыжку выбежала Эдит. Лилиан Биггот поклонилась и пошла за ними. Отчего-то Дик был уверен, она успокоит Дейдри в два счета. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — Айрис посерьезнела. — Дикон, послушай, может, переждешь с нами, пока не прояснится... — Нет! — вырвалось у него. — Я лишь опасаюсь за твою жизнь, — жалобно возразила Айрис. — Нет, — уже спокойнее повторил Дик. — Как раз поэтому мне и нельзя медлить. Решается наша судьба, и от меня зависит, вернем мы то, что принадлежит Окделлам по праву, или останемся приживалами в чужих замках. Я дам вам десять человек, которые хорошо знают Надор. Дам денег. Сидите дома и никому не показывайтесь. А если... если поймете, что моя партия проиграна, уезжайте за границу и устраивайте свою судьбу. Айрис кивнула, расправила плечи, будто примерялась к грузу новой ответственности. Впрочем, а новой ли? Сколько лет она заботится о младших? Да столько же, сколько они живут у чужих людей. Айрис приблизилась к Дику с сухими глазами и крепко обняла. — Я уже говорил, что ты лучшая на свете? — Никогда не мешает повторить, — она фыркнула ему в воротник и отстранилась. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Граф Эрвин — твой сообщник? — Почти, — Дик погладил ее по волосам. — Спасибо. И... прости, если у меня все-таки ничего не выйдет. Во дворе Дик подозвал к себе Рэнди Мортихема, которого там же и назначил главой личной охраны сестер. Снабдил его необходимыми инструкциями, велел отобрать девятерых земляков. Когда с этим покончили, Дик взобрался в седло радостно заржавшей Соны и подал знак отправляться. Пустая карета проедет с ними еще день-другой, чтобы сбить со следа тех, кто погонится за герцогинями, а потом ее бросят в лесу или спрячут в каком-нибудь сарае. — Вижу, ваша рана совсем зажила, — Эрвин поравнялся с ним у городских ворот. — Уже давно, — Дик не видел смысла в притворстве. — Что же, — Эрвин невесело улыбнулся, — похоже, мы с вами держим путь к одной крепости. Дорогие нам люди, возможно, томятся в соседних камерах. Дик кивнул. Говорить не хотелось. Они молча уплатили пошлину, миновали заставу и пришпорили коней. Впереди расстилалась дорога, белый снег прорезали две черные колеи, — должно быть, недавно из города выехала тяжело груженная телега. Дик до рези в глазах всматривался в тускло-синий небосвод. Сколько дней у них займет путь до Олларии? Девять? Десять? А что, если в дороге он услышит о казни Рокэ? Дик потряс головой, чтобы ветер выдул крамольную мысль, покосился на спутника — тот тоже мрачно таращился перед собой. Эрвин Литенкетте ехал освобождать свою королеву. Ричард Окделл ехал убивать короля.