Забытый эдикт

Когда кованные ворота открылись, и отряд Рокэ въехал во двор, дождь усилился. Непогодилось со вчерашнего утра. С неба то моросило, то секло по плечам и макушкам крупными каплями; бывало, тучи светлели, и дождь унимался на час-другой, но теперь, в ранних сумерках, видно, зарядил основательно. Мутные струи текли по стенам дворца Алвасете. С крыши по желобам низвергались ручьи, а черно-синий стяг, который подняли на главной башне в честь прибытия соберано, облепил стрелку флагштока. Обычная картина для кэналлийской зимы — и следовало еще поблагодарить высшие силы, что с моря не налетал галерне: у Рокэ и без ветра зуб на зуб не попадал. Из конюшен, кухонь, пристроек высыпали люди с фонарями и факелами. Рокэ узнал постаревшего архивариуса Райолло, кивнул смотрителю арсенала Канабенье, но их ответные возгласы погасил гул дождя. Прямо под ноги лошадям выбежали пушистые, точно овцы, торкские волкодавы. Они лаяли, тыкались мордами в сапоги, счастливо поскуливали, лизали руки старым знакомцам, а гвардейцы, спешиваясь, смеялись и свистом подзывали любимчиков. На шею великану Фернандо кинулась толстушка-невеста. Скопил он в походе на свадьбу? Пора бы уже. Рядом с силачом Хоакином утирала слезы седая мать, а он смотрел на нее, смущенный и растерянный. Рокэ тоже встречала родня. Навес над крыльцом поддерживали колонны из белого камня, и под ним, как цесарка в окружении птенцов мал мала меньше, пряталась с дочерьми Бланка Салина. Он спрыгнул в лужу, отдал поводья Моро и поднялся по широким ступеням, чувствуя, как с плаща и рукавов течет. Сорвал с головы шляпу. Скопившаяся на полях влага плеснула прямо на туфли семилетней Лауры... а может, шестилетней Исабеллы? Дочерей у Бланки с Диего было так много, и Рокэ видел их так редко, что путал, кто есть кто. Девочка ойкнула, и он покаянно развел руками. — С возвращением, Рокэ, — Бланка улыбнулась, плотнее запахнула на груди черную с серо-белой вышивкой шаль, из-за чего стала очевидной ее новая беременность. — Я бы обнял вас, кузина, — ответил Рокэ на талиг, — но, увы, пребываю не в лучшем виде. — Мы еще непременно обнимемся, — произнесла Бланка, выискивая взглядом того или тех, ради кого он перешел на язык северян. — А пока не стойте на холоде. В ваших комнатах растоплен камин, набрана горячая ванна. Согрейтесь после дороги. — Об этом я мечтал, с тех пор как мы пересекли перевалы. Вы — просто ангел, кузина, — Рокэ отвернулся и жестом поманил своих спутников. — Но прежде чем насладиться теплом родного очага, хочу представить гостей, хлопоты о которых вынужден вам навязать. Это мой оруженосец Арно Сэ. После кампании он рвался домой, но мы с его братом решили, что путешествовать по Эпинэ сейчас небезопасно, и, боюсь, он счел это личной обидой. Потому будьте снисходительны к его угрюмости. Арно фыркнул. Поцеловал протянутую руку Бланки, а пятнадцатилетней Хасинте улыбнулся так солнечно и широко, что ее щеки порозовели — словно их тронул первый весенний загар. — Добро пожаловать, виконт, — сказала Бланка. — Вы ведь учились с Берто в Лаик? Мы так по нему соскучились... Арно кивнул, но не успел ничего сказать из-за Рокэ: — А это маркиз Эр-При, чье жизнеописание достойно авантюрного романа. Но мы все надеемся, что в его последних строках будут упомянуты постель в родном замке, а еще многочисленные дети и внуки. Эр-При, вымокший и жалкий, как сам Рокэ, поднялся под свет фонарей, поклонился. Бланка с изумленным возгласом отшатнулась. — Арсен?.. Не может быть, я считала вас погибшим! — Я Робер, его младший брат, сударыня, — он пригладил пальцем поникший ус. — Робер? Но как же вы?.. Ведь вы же?.. — Бланка взяла себя в руки. — Простите, маркиз. Просто оторопь берет от того, как вы с Арсеном похожи. Впрочем, сейчас не время для расспросов. Вас и виконта Сэ проведут в гостевые покои, — она нашла взглядом пажа, и тот приблизился, повинуясь немому приказу. — Обед будет подан через полтора часа в Синей столовой. Но если вы устали, Рокэ?.. — Не настолько, чтобы пренебречь вашим обществом, кузина. — Тогда побеседуем после обеда, — Бланка повернулась к дочерям, и они вразнобой присели перед ним. — Алвасете рад приветствовать своего властителя. Рокэ ступил в родной дом — где мальчишкой скрывался от менторов, лазал по карнизам, обрывал материны розы и шпионил за взрослым Карлосом; где впервые поцеловал девушку, дочь рэя Кастехон-Эрнандеса, владельца серебряных рудников. Он знал здесь каждую мелочь, каждый закуток и одновременно не знал, потому что после Лаик бывал в Кэналлоа лишь наездами. Сначала из-за отца, который в последние годы особенно громко сокрушался, что толковые сыновья лежат в могилах. Потом из-за гложущей пустоты, которая почему-то острее ощущалась в родных стенах. Рокэ объяснял ее тем, что испытывать одиночество при дворе — быть чужаком среди чужаков — казалось естественным, и он мог, как утешение, держать в уме призрак маленькой крепости, где цветут гранаты, зреет виноград и кричат неутомимые чайки. Но крепость в мечтах слишком отличалась от своего праобраза. Лишь единожды увидев Эмильенну, он представил, как привезет ее сюда, вручит ключи от всех дверей, назовет хозяйкой и герцогиней, попросит изгнать затхлость, стылое дыхание мертвецов. Но жизнь рассудила иначе, и пустота внутри от этого стала только злей. Дом чувствовал небрежение, нелюбовь. Дом мстил как мог. В каждый визит Рокэ слышал жалобы управляющего: то у южного флигеля прохудится кровля, то фундамент усыпальницы почернеет от сырости, то треснет балка... Он распоряжался все уладить и уезжал — на войну или в холод столицы. А когда возвращался снова, находил дворец еще более запущенным и мрачным. Летом девяносто третьего тишина в коридорах и пыльных залах стала просто невыносимой. Именно тогда Рокэ написал Диего и пригласил его погостить с женой и детьми, а потом предложил остаться, на сколько они пожелают. Сейчас он поднимался по лестнице в герцогские покои — мимо подновленных гобеленов, до блеска начищенных шандалов, по чисто выметенным ступеням — и ощущал в доме биение жизни. Кто-то поставил в нише вазу из сливочно-белого морисского фарфора, а в ней — перевязанные алой лентой бархатцы. Кто-то забыл на перилах сшитого из обрезков меха котенка. Кто-то звонко рассмеялся внизу, затопал, запел и опять засмеялся... Дом обрел тех, кто полюбил его, и это было хорошо и правильно, но не стал ли Рокэ здесь таким же незваным и нежеланным гостем, как Эр-При? В комнатах уже ждал Санчо, служивший ему в походе камердинером. Он отчаянно шмыгал носом и жался к камину, потому Рокэ, всучив мальчишке свою мокрую одежду и грязные сапоги, отправил его позаботиться о себе. Вода в мраморной ванной действительно оказалась горяча. На придвинутой к борту скамеечке помимо склянок с маслами и эссенциями стоял кубок сдобренного перцем глинтвейна. Рокэ отпил из него и зажмурился, ощущая, как согревается снаружи и изнутри. После третьего глотка перестало першить в горле, и он отставил кубок, погрузившись в воду по самый нос. Бланка прекрасно держала дом, прекрасно воспитывала дочерей — наверняка она также прекрасно устраивала приемы, где могли перезнакомиться юные доры и дориты, а их родители — заключить выгодные помолвки, показать себя и на других посмотреть. Со всем вниманием опекала сиротские приюты и больницы для бедных. Делала то, что подобало бы его жене. Рокэ должен радоваться тому, что, если он свернет себе шею в борьбе с Фердинандом, наследие его семьи не достанется чужим людям, а будет принято и любовно приумножено кузенами, но... Но он не радовался. Когда от рода Алва осталось лишь двое, он сам да желчный старик, общие трапезы превратились в пытку разочарованным молчанием. Должно быть, именно память о тех днях заставила Рокэ переступить порог Синей столовой с болезненно прямой спиной. Но прошлое растворилось в теплом свете масляных ламп, которые гроздями свисали с потолка на цепочках. В блеске хрусталя и приборов. В улыбках тех, кто ждал его. Рокэ взобрался на маленький трон во главе стола — кресло отца. Места по левую руку заняли чем-то пришибленный Эр-При и довольный Арно. По правую руку села Бланка, а за ней рядком расположились дочери, кроме самых младших. В отдалении маячили две черные фигуры — Мануэль Карбайо, пузатый капитан гарнизона Алвасете, и сутулый епископ Гонорат, в миру Карлос Нивар. За ними терялись люди, которых Рокэ не узнавал. Он разломил надвое хлеб, и по этому знаку слуги принялись разносить блюда с тушеной в вине бараниной, запеченной рыбой и дичью. За обедом Эр-При пересказывал несостоявшейся свойственнице историю о том, как вернулся в Талиг. Разумеется, приукрашенную и выправленную Рокэ. Бланка слушала с рассеянной улыбкой — видно, вспоминала осень в замке Эпинэ и первую помолвку Леоны. Теперь невеста Арсена — маркиза Ноймар, а в жилах ее сына течет на четверть королевская кровь. Бланка-младшая уже год воспитывалась у Дьегарронов (одной из влиятельнейших семей в Кэналлоа), поджидая, пока эр отпустит нареченного Бласко, чтобы женился на ней честь по чести. Старшей из дочерей Салина, которая пока не была просватана, оставалась Хасинта. Но, может, сговорили уже и ее. Кузены не упустили бы возможность заключить союз повыгоднее. «А может, — подумалось, после того как Арно попросил у Хасинты позволения посмотреть на ее морские пейзажи, — еще и не упустят». Рокэ исподволь рассматривал ее — свежую, как распускающийся бутон, с озорным взглядом, густыми ресницами, бровями вразлет — и представлял рядом Ричарда, который сильно вытянулся и окреп за лето в Саграннах. Они стали бы красивой парой. Рокэ попытался отогнать эту мысль добрым глотком вина, но из головы не шло то, что он — сам же! — пообещал Ричарду перед Советом Меча. Отпустить его было так тяжело. Но — нужно, необходимо, потому что живыми или мертвыми — вместе им не быть. Пить и есть вдруг расхотелось, и, чтобы отвлечь внимание от своей тарелки, Рокэ включился в беседу о бесславной смерти Адгемара Кагетского от рук собственных стражников. — А где же Диего? — спросил он, когда они перешли в Перламутровый салон, и незнакомая горничная принесла шадди со сладостями. — Поехал на копи в Монте-Сарсуэло, — быстро ответила Бланка и обратилась к Эр-При: — Что же вы намереваетесь делать дальше после всех ваших злоключений, маркиз? — Герцог Алва был столь любезен, что даровал мне временное помилование, — Эр-При выглядел как человек, вечно сомневающийся, к месту ли он. — Мы отправили гонца в Олларию с ходатайством к его величеству... Мне остается покорно ждать свой приговор. Такова была официальная версия. В действительности никого Рокэ в Олларию не отправлял и отправлять не намеревался. — Гонца? — переспросила Бланка странным тоном. Ее взгляд блуждал по перламутровым узорам на стене напротив. — Неужели на копях случилось какое-то несчастье, и потребовался личный визит Диего? — спросил Рокэ негромко, но требовательно. — Нет, ему показалось, что управляющий мошенничает, — ответила Бланка. — Занижает количество найденных корундов. Вот и решил разобраться. — Это весьма похвально. И давно он отбыл? — Две недели назад. — С вашего позволения, кузина, я попросил бы у вас его письма. Пока у меня есть время вникнуть в дела на копях, предпочту потратить его с толком. — Я... — щеки Бланки порозовели, она коснулась ладонью живота. — Диего совсем не пишет мне о делах, Рокэ. Это обычные письма двух давних супругов, расспросы о здоровье, о детях, жалобы на дурные гостиницы. Боюсь, вы не найдете в них ничего любопытного. — Ну что же, — Рокэ опустил пустую чашечку из-под шадди на стол. — Значит, отправлюсь в Монте-Сарсуэло сам. За два дня доберусь и узнаю, что случилось, уже на месте. — К чему ехать из-за такого пустяка? — спросила Бланка. — За окном слякоть. Дороги развезло. Вы только после поездки и опять в седло? — Не могу назвать пустяком, когда меня обкрадывают, — беззаботно улыбнулся Рокэ. — Если бы управляющий был чист, Диего давно вернулся бы в ваши объятья, кузина, а его до сих пор нет. Я должен поехать. И без того я слишком долго пускал дела герцогства на самотек. Губы Бланки дрогнули, но она промолчала. Ей оставалось только молчать, потому что дальнейшие уговоры сейчас выглядели бы слишком подозрительно, но Рокэ не сомневался, что она опять попытается задержать его дома. Потому что Роберто Гранде-Марласка, управляющего на копях в Монте-Сарсуэло, он повстречал в дороге, и ни единым словом о внезапно нагрянувшем инспекторе тот не заикнулся.