Забытый эдикт

Триумфальный зал был узок и мал, одним своим видом намекая, что в черные двери с вызолоченными мечами пропустят не каждого. Ги Ариго, по счастью, принадлежал к избранному обществу. И к тому же обществу, несмотря на старания Ивонн Маран, пока еще принадлежала его сестра. Он упал в обитое алым бархатом кресло рядом с Килеан-ур-Ломбахом. Этот явно ночевал в кабаке, вон как лицо отекло... Неужели все еще убивается по баронессе, которую с недавних пор содержит сопляк Жюстен? В конце концов мужчине не пристало так ронять себя. Над влюбленным в шлюху дуралеем смеялись даже лакеи. Сосед Ги через кресло, Вальтер Придд, с кислой миной рассматривал портреты триумфаторов прошлых лет: Рамиро Вешателя, попиравшего сапогом эсперадорскую тиару, Джеймса Охотника на Медведей, чей конь окунал копыта в воды Липперы, и Рене Белого Мориска с переломленным скипетром императора Алексиса. Портрет Рокэ Алвы, спасителя Варасты, живописцам не заказали. Об этом за завтраком упомянул Иорам, якшавшийся с комедиантами и художниками — короче, со всяким сбродом. Килеан-ур-Ломбах проводил неприязненным взглядом Колиньяра и его братца Сабве, которые носили траур по убитому на дуэли наследнику. Вот в чьи мысли Ги не отказался бы проникнуть. Он скомпрометировал Ивонн и Эстебана подложным письмом, нанял бретера Салигана, переодевшись королевским гвардейцем, и рассчитывал, что после такого удара Колиньяры уползут зализывать раны, но не тут-то было. Интересно, почему. Жоан-Эразм надеется, что жена опять подарит ему сына? Или плевать ему на род, лишь бы самому сладко елось да мягко спалось? Но он и до авантюры с землями Эпинэ не бедствовал. Неужели сейчас позволит сестре, зятю и племянникам снять сливки с затеянной им интриги, а сам удовольствуется свежей могилой в фамильном склепе? Ги прожил достаточно долго, чтобы не верить в столь самоотверженную любовь между родичами. Но когда же в славном семействе разразится буря? Если бы Создатель отвечал на молитвы, Ги поставил бы свечу в человеческий рост за то, чтобы это случилось поскорее. — Что нового в столице, граф? — спросил он, чтобы скоротать время. Килеан-ур-Ломбах дернул плечом. — Вчера опять голытьба напилась и чуть не сожгла кэналлийский трактир. — Опять? — А вы разве не слышали о просветительских листках, которые печатают с подачи нашего нового кардинала? — Килеан-ур-Ломбах уставился на Ги воспаленными глазами из-под набрякших век. — «Вестник Олларии». Не слышали, нет? — Замечал что-то такое у слуг. — Ну вот. Его высокопреосвященство обеспокоился, что неграмотная беднота пребывает во тьме невежества, и повелел приходским священникам зачитывать эти листки. А они ведь не просто слушают, еще и обсуждают, бездельники проклятые. Распаляют друг друга. Подзуживают. Я уж сколько жаловался его величеству, что в столице одни беспорядки от этого... Его прервал бой часов. С первым ударом двери черного дерева распахнулись, заиграли фанфары, и, чеканя шаг, на свое место прошествовал капитан личной королевской охраны — до середины зимы эту должность занимал сокольничий Иоганн-Йозеф Мевен. Килеан-ур-Ломбах встал. Следом поднялся и Ги. В зал вошел мрачный Фердинанд рука об руку с Катариной, а за ней, шелестя юбками, следовали Одетта Мэтьюс и Розалин Дрюс-Карлион, жалкие и невзрачные, как приживалки какой-нибудь захолустной графини. Фердинанд подождал, пока Катарина опустится в кресло с короной на подголовнике, пока Мевен пододвинет к ее ногам жаровню, и после этого произнес: — Садитесь, господа. Мы собрали Совет Меча, чтобы выслушать и обсудить новости из Эпинэ. Господин кансилльер, доведите все, что вам известно, до Лучших Людей. Штанцлер встал у ликторской кафедры, прокашлялся и заговорил: — Мой король, моя королева, ваше высокопреосвященство, господа, должен с прискорбием сообщить, что в провинции вспыхнул бунт, зачинщиком которого стал престарелый герцог Анри-Гийом Эпинэ и примкнувшие к нему дворяне. Вот их имена: благородный Никола Карваль с братом Аннибалом, благородный Рауль Левфож, барон Ноэль Гайар с сыном Жоржем и племянником Леоном Дюварри, барон Александр Горуа с сыновьями Симоном и Жюльеном, граф Анатоль Пуэн с племянником Шарлем Дарави, граф Дени Агиррэ, барон Оноре Сэц-Ариж с сыном Арсеном и внуком Жильбером. Кроме того о своем неподчинении губернатору Марану объявили барон Гюстав Шарли, чей племянник Себастьен командует кавалерией у маршала фок Варзов, барон Флоримон Шуэз, барон Констанс Гаржиак. Этот, прошу господ советников обратить внимание, восставал еще в девяносто третьем с покойным герцогом Окделлом, но был помилован по малолетству... Сколько имен! Не зря Иорам все лето разъезжал по Эпинэ, соря серебром и расписывая житье-бытье их доброй королевы в самых черных красках. Разумеется, только за слезливые байки и горстку монет никто шею под топор не подставит. Но сказанное вовремя слово подкинуло хвороста в костер недовольства, а располагать к себе людей Иорам умел всегда. Штанцлер бубнил и бубнил, а Ги рассматривал лица слушателей. Гектор Рафиано хранил невозмутимость, но от бывшего экстерриора иного и не ждешь. Кардинал Руций скучал — земли Берхаймов располагались возле Старой Придды, что ему до южных свар? В зале не доставало рыжей шевелюры Манрика. Его преемник на посту тессория граф Креденьи барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Небось после того как гайифцы увезли принцессу Октавию и ее воистину королевское приданое, в казне шаром покати. А тут еще и налоги с осенних ярмарок в Гайарэ запаздывают... Есть от чего приуныть! — Господин обер-прокурор, — сказал Фердинанд, когда Штанцлер умолк, — мы вызывали губернатора Марана, чтобы он лично дал отчет перед Советом Меча. Как его ближайший родич, объяснитесь, почему герцог не подчинился нашей воле? «Герцог!» — Ги поморщился. Слышать, как выскочку величают титулом, добытым Ивонн в королевской постели, было по-прежнему противно. Жоан-Эразм Колиньяр поднялся, отвесил неглубокий поклон в сторону трона. — Ваше величество, имею честь поведать вам и господам советникам, что мой зять остался во вверенной ему провинции лишь из желания наилучшим образом исполнить свой долг. У него есть основания опасаться, что отъезд губернатора будет расценен бунтовщиками как бегство, и это внушит им ложную веру в свои силы, а тем, кого склоняют примкнуть к бунту, это покажет, что власть вашего величества слаба, — он снова поклонился, сглаживая крамольность своих слов. — К тому же герцогу Марану докладывают, что бунтовщики набрали дружины и с конца лета муштруют людей. Он не желает попасть в плен, поскольку являет собой не просто человека, а ставленника вашего величества, и если что-то случится с ним, будет нанесен вред авторитету короны и священному порядку вещей, дарованному нам свыше. Фердинанд кивнул, принимая его доводы. — Насколько мне известно, господин обер-прокурор, губернатор Маран осажден бунтовщиками в замке Эпинэ, — возразил Савиньяк сухо. — Если бы не это, он давно сбежал бы в Олларию. На Совет Меча их с наследником Валмона и наследником Дорака пригласили как влиятельнейших землевладельцев провинции. Но что нашло на Савиньяка, если он позволяет себе так высказываться об отце красотки Ивонн? — Граф, вы забываете о почтительности по отношению к лицу, облеченному королевским доверием! — возмутился Колиньяр. — И весьма наглядно продемонстрировавшему, что оно этого доверия недостойно, — Савиньяк не повысил голоса, но слова его заполнили зал. — Моя мать, одинокая вдова, просила губернатора выделить для себя эскорт, но ей отказали. Она вынуждена была ехать в Рафиан, рискуя жизнью, лишь под охраной моих личных слуг. — Граф, — Катарина одарила Савиньяка долгим печальным взглядом, — мы убеждены, что... герцог Маран не достаточно ясно представлял себе опасность, грозящую вашей матушке. И как истинно галантный дворянин из Дома Молний, он принесет ей извинения при встрече. Ну наконец-то сестрица заговорила. А Ги уже начал было подозревать, что в добровольном затворничестве у нее язык отсох. Савиньяк ответил ей таким же долгим взглядом, будто желал что-то сказать без слов, поклонился и сел. Колиньяр поморщился, но перечить королеве, защищавшей Марана, не стал. — Действия герцога непременно будут рассмотрены и оценены, когда он прибудет ко двору, — пообещал Фердинанд. — Господин обер-прокурор, перечислите, какие преступления можно вменить бунтовщикам, кроме открытого неповиновения губернатору? — Их жестокость не знает предела! — Колиньяр принял из рук пажа кипу бумаг и взмахнул ею. — Здесь собраны свидетельские показания и жалобы, которые я получил с верным гонцом от герцога. Прошу у вашего величества дозволения не зачитывать их при дамах. Есть вещи, не предназначенные для женских ушей. Повешенные, сожженные заживо, зарезанные во сне, утопленные, забитые камнями... По приказу Анри-Гийома Эпинэ были вырезаны королевские драгуны и сборщики налогов, а собранные средства разграблены, равно как замки и дома верных подданных короны. Мятежники захватили арсеналы Лэ и Шакрэ, вооружив крестьян и городской сброд. А тем только дай волю... — В каких именно землях творятся бесчинства? — В настоящее время огнем охвачены два графства — Старая Эпинэ и Ариго. Граничащие с ними Пуэн и Агиррэ подвержены брожению. Южная и Приморская Эпинэ сохраняют полное спокойствие. — Я не очень-то смыслю в политике, да и в военном деле, признаться, — заговорил Валмон, кого Ги ожидал услышать на совете в последнюю очередь, — но поясните мне вот что, господа. Как смог немощный старик, которого весной на Высоком Совете герцог Колиньяр называл «выжившим из ума», подбить на бунт стольких достойных дворян? На зал упала тишина. Ги мог бы поклясться, что до вопроса Валмона об этом никто толком не задумывался. За себя с Иорамом он не боялся — у него было заготовлено объяснение на случай, если кто-то свяжет разъезды братца с беспорядками. Но кого же тогда назовут виноватым? Треснули уголья в жаровне возле Катарины, Мевен всполошенно переступил с ноги на ногу, и Фердинанд произнес: — Дельное замечание, виконт. Мы полагаем, у господина обер-прокурора есть что на это ответить? — Разумеется, — сказал Колиньяр тоном, в котором смешались притворная грусть и торжество. — Но я хотел бы попросить у вашего величества дозволения представить имеющийся у меня документ на приватной аудиенции. Будучи оглашен публично, он бросит тень на имя членов королевской семьи. Ги напрягся. Ведь он тоже принадлежал к королевской семье. Неужели Иораму хватило глупости раздавать письменные обязательства? — Мы благодарим вас за деликатность, господин обер-прокурор. Прочтите свой документ перед советом. Пусть все видят, что высокое положение и близость к трону не спасут тех, кто замыслил дурное. — Как прикажет ваше величество. Колиньяр поклонился и принялся быстро перелистывать бумаги. Отыскав нужную, он отложил кипу на кресло и показал всем мелово-белый лист с вензелем в углу. Ги подался вперед, но не сумел разобрать ни сплетенных инициалов, ни почерка человека, который писал письмо. — Измена проникла в высшие сферы! Предательством замарала себя особа, чья верность и чистота должны быть образцом для всех подданных его величества. Ибо Книга Ожидания гласит: добродетельная жена — венец для мужа своего, а нечестивая — гниль в костях его. Колиньяр обвел слушателей взглядом. Зал наполнил гул — кардинал Берхайм скрежетнул по полу ножками кресла, Штанцлер за ликторской кафедрой закашлялся, Валмон отщелкнул крышку карманных часов, а Килеан-ур-Ломбах, покосившись на Ги, прошептал: «Не может быть». Савиньяк озабоченно поджал губы. Фердинанд и вовсе обернулся ледяным изваянием. Но вряд ли хоть кто-то в зале по-настоящему удивился возведенной на Катарину клевете. — Да, господа. Я говорю о ее величестве, — Колиньяр патетически взмахнул своим трофеем. — Имею честь представить вам письмо, которое наша королева написала своей тетушке, вдовствующей маркизе Эр-При, семнадцатого дня месяца Весенних Скал, а иначе говоря Агата. Среди расспросов о погоде и о здоровье здесь содержится пассаж... вот он, извольте... «Верный человек сообщил мне, что у вашего сына появилась надежда на помилование. Передайте ему это, тетушка, ведь у опальной маркизы куда больше свободы, чем у королевы Талига. Передайте и подготовьте людей к тому, что он может вернуться». А? Каково?! Ги до крови закусил щеку. Катарина побелела, хватанула воздуха ртом, и он отчего-то сразу понял, что письмо правдиво от первой до последней строчки. Фердинанд медленно повернулся к ней. — Сударыня, — заговорил он мягко, — вы действительно писали это письмо? — Н-нет, ваше величество, — она вцепилась в воротник трясущейся рукой. — Клянусь, оно поддельное... — Не поведаете ли нам, кто же этот «верный человек», который так смело обещает помилования государственным преступникам? — к концу фразы лицо Фердинанда пошло красными пятнами, а голос исполнился такого бешенства, что Ги не удивился бы, если бы он набросился на Катарину и начал душить. — Никто, кроме вашего величества, не вправе миловать изменников, — ответила Катарина слабо. — Клянусь вам, я не писала этого письма... Клянусь нашими детьми... Рука Фердинанда дернулась, будто он в последний момент удержался от того, чтобы прилюдно отвесить ей пощечину, и Катарина осеклась. Колиньяр улыбался уголками губ, Одетта Мэтьюс и Розалин Дрюс-Карлион приникли к гобелену за малым троном, а прочие безотчетно вжались в спинки кресел, чтобы случайно не стать мишенью королевского гнева. Ги осознал, что стоит, прежде чем в его голове успела связно оформиться хотя бы одна мысль. — Ваше величество... — Вы хотели высказаться, господин маршал Южной армии? — Фердинанд полоснул его взглядом. — Да, — Ги слышал себя со стороны, пока внутри него что-то, захлебываясь, поскуливало от ужаса. — Беспорядки разгорелись из-за поднятых налогов, об этом вашему величеству скажет любой счетовод господина тессория. Моя сестра пыталась погасить народное недовольство по мере сил. По ее поручению наш младший брат, граф Энтраг, летом объезжал Эпинэ, жертвуя серебро бедным. Все помыслы ее величества устремлены лишь к вам. Много раз она раздавала простым горожанам образки с изображением своей святой заступницы и просила их молиться за своего мужа и повелителя. Королева любит вас, ваше величество. Не позволяйте клеветникам убедить вас в обратном! — У меня в руках подлинное письмо королевы, где она просит маркизу Эр-При подготовить людей к возвращению своего кузена мятежника! — закричал Колиньяр. — Сразу видно, из какой семьи она происходит по матушке. Кровь — не водица, а от дурного дерева — и плод дурной! — Чем иначе объяснить то, что ее и ваше родное графство находится в горниле бунта? — поддакнул Сабве. — Не удивлюсь, если окажется, что вы все — вдобавок тайные эсператисты. Талигу не нужна королева на побегушках у агарисского кривляки! Фердинанд поднялся, и все смолкли. — Господин обер-прокурор, мы приказываем вам с господином супремом провести полное дознание по делу о государственной измене королевы. А до тех пор пока ее вина или невиновность окончательно не прояснится, пусть капитан гвардии препроводит королеву в ее покои и поставит стражу у всех выходов. Иоганн-Йозеф Мевен вышел вперед и поклонился. Вид у него был сконфуженный. Катарина встала. — Ваше величество полагает, что я сбегу через черный ход? — спросила она с неожиданной силой. — Мне некуда бежать, потому что мои земли в огне из-за бесталанности губернатора. И мне нечего бояться, хотя, видит Создатель, вы назначили шакала судьей для лани. Может быть, граф Рафиано однажды сочинит об этом презабавную притчу в назидание потомкам... Мне же довольно знать, что моя совесть чиста. А когда наступит час нам предстать перед Всеблагим и Всемилостивым, в этом убедится и ваше величество! — Она упомянула о смерти короля! — громким шепотом возмутился Сабве. Катарина присела в реверансе перед мужем, распрямилась и, безукоризненно прямая, направилась к двери, а следом поспешили ее фрейлины и Мевен. Савиньяк проводил их взглядом. В этот миг Ги почти гордился сестрой... если бы только не печальные обстоятельства, при которых она проявила свою волю. — Граф Ариго, — продолжил Фердинанд, — на время дознания над вашей сестрой вы лишаетесь маршальской перевязи. А граф Энтраг отстраняется от должностей Первого гофмейстера и вице-кансилльера. Надлежащие указы вам вручат сегодня же. Ги поклонился. Очевидно, если он больше не маршал, то должен убираться? Но никто не указывал ему на дверь. Ги смотрел на Фердинанда, который, ни перед кем не таясь, осел на подушки трона, как тяжело больной. Из него будто вынули стержень: плечи поникли, голова склонилась, и стало видно, как щедро посеребрили годы его волосы. После изменнического письма сестры Фердинанду уже не было дела до бед Эпинэ. Неужели она все еще дорога ему? Неужели?.. Ги почти улыбнулся. Но настроение короля отметил не только он. — Ваше величество, — заговорил позабытый Штанцлер, — подавить бунт в Эпинэ силами верных солдат вы сможете всегда. Но я молю вас не проливать зря кровь своих подданных. Я старый человек, мне нечего терять, кроме собственной жизни. Позвольте мне от вашего имени отправиться к бунтовщикам и узнать их требования? Вдруг дело еще возможно решить миром. Фердинанд устало кивнул. — Ваше должностное рвение достойно наивысшей похвалы, господин кансилльер. Назначьте себе сменщика и поезжайте, но не заключайте никаких договоренностей. Мы благодарим господ советников за участие и дельные замечания. Вы вольны расходиться. Копия манифеста о делах Эпинэ будет опубликована завтра в «Вестнике Олларии». Разворачиваясь к двери, Ги перехватил насмешливый взгляд Колиньяра. «Веселишься? Ну, веселись. Может, солнце Ариго временно закатилось, но на наших могилах тебе не сплясать».