Забытый эдикт

Изящная, как фарфоровая куколка, Ивонн весь вечер переходила от одной компании к другой. Она улыбалась, спрашивала о здоровье и новых пьесах, на лету подхватывала шутки, интересовалась, хорошо ли гайифское вино, которое дядя преподнес в дар его величеству, а его величество приказал налить своим придворным. Ей отвечали любезно, говорили комплименты — в салоне Астрапа собралось общество, привыкшее льстить и пустословить. Но Элинор видела, что Урсула, по чьей указке одевалась Ивонн, сегодня сплоховала. Персиковое платье с вышитыми золотом липовыми сережками подчеркивало, как поблекли ее щеки и губы. Опаловые гребни оттягивали на себя все теплые краски с волос, скорее пепельных, чем пшенично-желтых. Впрочем, это могло быть нарочно: показать, что Ивонн подурнела, и пусть поползут слухи, пусть в голове короля поселится мысль о ребенке... Необязательно лгать. Достаточно на прямой вопрос ответить: «Ах, разве мне ведомо?», а потом огорчиться, когда надежды не оправдаются. У кого повернется язык упрекнуть бедняжку, обманутую в самых сердечных чаяниях? Перемолвившись словом с каждым, Ивонн утомилась, на минуту вышла и вернулась, полная свежих сил. Она, пританцовывая, миновала карточный стол, за которым король, граф Рафиано и ее дядя Колиньяр затеяли партию в эруа. Издали поклонилась тетке — та тихо беседовала с сестрами Гогенлоэ-цур-Адлерберг. Остановилась у камина, сняла с полки гемму — выточенную из цельного аметиста охотницу, — бестолково повертела ее в руках, отставила на место, заскучав, и обратилась к Элинор: — Бабушка, где же Лулу? — Она третьего дня разродилась, и я решила не отрывать ее от щенков. На карточный вечер у короля Элинор взяла Ноно, толстого кобеля, приходившегося ее любимице Лулу то ли дедом, то ли прадедом. Шерсть на его морде и боках уже поседела, зрение и нюх притупились, но он оставался резвым для своего возраста. Песик лежал на коленях Элинор и блаженно завилял хвостом, когда Ивонн почесала ему живот. Левретка, глинтвейн, жарко растопленный камин — чего еще желать, когда небо над Олларией хмурится, и на погоду разнылись все кости, так что без грелки не обойтись? — Ах ты лентяй, — Ивонн хихикнула. Ее смех, как показалось Элинор, прозвучал не слишком естественно. Ивонн убрала руку, и пес заворчал. Она заколебалась. Замершая в воздухе кисть мелко дрогнула, и, чтобы скрыть эту дрожь, Ивонн перехватила бонбоньерку, которую прижимала к боку локтем. — Сядь со мной, дитя, — Элинор кивнула на кресло напротив. — Не могу, бабушка, — губы Ивонн растянулись в улыбке, а глаза с расширенными зрачками будто остекленели. — Я не должна надолго оставлять его величество. — Как я вижу, твой дядя успешно его развлекает, — Элинор покосилась на карточный стол, за которым завязалась нешуточная баталия. — Если ты малость поболтаешь со вздорной старухой, ничего страшного не случится. — Я не должна надолго оставлять его величество, — беспомощно повторила Ивонн. Улыбнулась еще раз и упорхнула. Ноно забеспокоился. Перекатился со спины на живот, навострил уши, стал принюхиваться, упершись когтистыми лапами в колени Элинор. Она шлепнула пса веером по спине, и Ноно улегся, но остался напряженным, будто вот-вот куда-то рванет. Элинор проследила взглядом за Ивонн, уже говорившей с графом Гирке и баронессой Кракл. Надо же было так размякнуть на старости лет: просто сердце щемит, как взглянешь на девочку. Кто ей Ивонн? Племянница грубияна зятя — даже седьмой водой на киселе не назвать, но Элинор жалела ее, как плоть от своей плоти и кровь от своей крови. Глупенькая, поверхностная. Симпатичная мордашка и пустота в голове... Такой ее все считали. Что же, может, молва и не грешила против правды. Но задумался хотя бы один из мужчин, которые снисходительно выслушивали щебет Ивонн, что у нее на душе? Задумалась хотя бы одна из женщин, которые поджимали губы ей вслед, каково Ивонн улыбаться, покуда ее отец, мать, младшие братья и сестры — во власти мятежников? Замок Эпинэ, где жили Анри-Гийом, его невестка и племянник с женой, уже несколько недель осаждали недовольные дворяне, и только раскисшая почва мешала им подвезти пушки из разграбленных арсеналов Лэ и Шакрэ. Но по-прежнему ли это так? Не переменился ли расклад сил, пока они здесь беспечно распивают вино и играют в карты? Ведает один Создатель. Может, Альбина и Амалии уже и в живых-то нет. Элинор на своем веку наслушалась рассказов о том, что бывает, когда люди восстают против слишком жестокого господина. Как у домоседов горят усадьбы, как заядлых охотников отыскивают в лесу, обглоданных диким зверьем. Как падают с мостов сборщики податей, которых послали за оброком второй раз. Вестей из Эпинэ было много, но они противоречили друг другу, и это заставляло столичных бездельников строить самые невероятные домыслы. А что одному — досужая болтовня за кубком вина, то другому — ночные кошмары и камень на сердце. Девица побойчей давно упросила бы короля послать армию на выручку отцу, но Ивонн была кротка, как овечка, и не смела слова сказать без дядюшкиной команды. А может, она просила, но король пропустил ее слова мимо ушей. Разве безмозглая куколка скажет что толковое? Ей завидовали, хотя много ли счастья в том, чтобы ублажать мужчину втрое старше себя, получая взамен лишь упреки родни? Ее ненавидели. Презирали. Однажды Ивонн вернулась домой в слезах — ее карета проезжала мимо рынка, и торговки, разглядев гербы, принялись швыряться рыбьими головами и гнилой репой. «Они кричали мне вслед такие слова, какие и повторить невозможно! — плакала Ивонн. — За что? Что я им сделала?». Урсула пожимала плечами и советовала сохранять достоинство. После убийства Эстебана (странного, необъяснимого) в ее сердце не наскреблось бы и на наперсток сочувствия к племяннице. Элинор вздыхала: глупо было ожидать, что простой люд встретит восторженными криками прелюбодейку, поссорившую королевскую чету. В камине треснуло полено, и сразу же рассмеялась Людовина Кракл. Лапы Ноно напряглись, он оттолкнулся от коленей Элинор и спрыгнул на пол. Она привстала в кресле, позвала его, но пес даже ухом не повел. Цокая когтями по паркету, упрямец потрусил за Ивонн, а она, завершив круг по салону, как раз приблизилась к карточному столу. — Вы слышали, что за курьез случился на днях с епископом Барсинским? — спросил граф Рафиано, пока лакей перетасовывал карты. — Мартином. Год назад он взял под свою опеку исправительный дом для падших женщин. — Вы о брате виконта Саваля? Я не слышал. И какой же? — спросил Колиньяр. Фердинанд обернулся на звук шагов. Его взгляд скользнул по Ивонн — как скользит по мастерски написанной картине, оранжерейному цветку. На любовницу, которую страстно вожделеют, так не смотрят. На существо, которое хотят защищать и лелеять, — тем более. Нет, что ни говори, но Ивонн, тихая и тусклая, на роль первой дамы двора совершенно не годилась. Она улыбнулась, показывая, что ей приятно внимание короля, придвинула пуф и села у его ног, будто ей было смертельно любопытно понаблюдать за тем, как он играет. Подоспевший Ноно завертелся рядом, принялся тыкаться мордой Ивонн в юбки. Элинор поднялась, чтобы забрать пса, но замерла у камина: пока он не лаял и не мешал беседе, ей, пожалуй, стоило обождать. — Епископ повелел обучать воспитанниц исправительного дома грамоте и швейному ремеслу, — продолжал граф Рафиано. — Причем взялся за это всерьез. Нанял учителей. Приобрел тканей, чтобы девушки могли справить себе скромный, но приличный гардероб. Каждой обещали подыскать работу вдали от тех краев, где о них шла дурная слава. — Столь основательный подход можно только одобрить, — заметил Фердинанд. Граф Рафиано почтительно склонил голову. — Я согласен с вашим величеством. Но позволю себе вернуться к истории. Девиц держали в доме по полгода, прямо как унаров в Лаик. Запрещали им прогулки, чтобы они снова не спутались с прежней компанией и не вернулись к пороку. И вот, когда настала пора выпускать в новую жизнь еще полсотни швей, епископ Мартин заказал знакомому печатнику душеспасительные брошюры, которые укрепили бы шаткую нравственность его подопечных... Ивонн склонила голову, зажмурившись, и рука Фердинанда рассеянно коснулась ее щеки. Весь его вид будто говорил: до чего же удобна эта девчонка, приятна во всех отношениях; с гладкой кожей, потупленными глазами, терпеливая и покорная. Элинор негодующе фыркнула, но до нее никому не было дела. Ивонн потерлась о ладонь Фердинанда, как трется о ладонь хозяина ласковая кошка. Уронила бонбоньерку на колени, отщелкнула крышку и тихо, чтобы не перебивать графа Рафиано, предложила: — Не будет ли угодно вашему величеству?.. Представляете, по городу уже поползли слухи, что я люблю шоколад, и торговцы наперебой предлагают мне свои лучшие сладости. Эти орешки я пока и сама не пробовала, но пахнут они волшебно. — ...А сын печатника, с которым тот отказывался даже ходить по одной стороне улицы, держал лавчонку, где из-под прилавка торговал непристойными картинками... — продолжал граф Рафиано для своего единственного слушателя. Ноно жалобно тявкнул, встал на задние лапы и ткнулся бы носом в бонбоньерку, если бы Ивонн не оттолкнула его морду. — Фу! Поди прочь, Ноно! Фердинанд фыркнул. Лицо Ивонн тоже ожило — настойчивость пса, просительное выражение в его хитрых глазках позабавили ее. Элинор направилась к ним. Увы, больные суставы лишили ее поступь юношеской легкости, и она едва ковыляла, как никогда жалея, что ей не на кого опереться. — ...И вот, когда епископу принесли целый ящик брошюр от его печатника... — вел свое граф Рафиано. — Лучше угостите собаку, ей, похоже, очень уж хочется попробовать ваших орешков, — сказал король. — Ноно — большой лакомка, — Ивонн подбросила покрытый шоколадом орешек, и пес, подпрыгнув, поймал его на лету. Этот трюк развеселил их обоих, и за первым орешком последовал второй, третий, четвертый... Когда Элинор добралась до карточного стола, Ноно довольно облизывался и вилял хвостом. — ...Епископ созвал всех девушек и, прочтя проповедь, торжественно вскрыл его. Но каково же оказалось общее изумление, когда он раздал книжицы, девушки их раскрыли и обнаружили наиживописнейшие сценки из того ремесла, которое они совсем недавно покинули. Граф Рафиано тонко улыбнулся. Колиньяр зашелся смехом. — Выходит, и молитвенники, и непристойные картинки печатали на одном станке? — Верно, — усмехнулся граф Рафиано. — Печатник просто перепутал, какой ящик кому отправить. Фердинанд поблагодарил его за историю кивком, повернулся к Элинор. Приседать в реверансе ей было уже не по возрасту, потому она поклонилась. В ушах тяжело закачались бриллиантовые серьги. — Вы пришли за питомцем, сударыня? — Да, ваше величество. Временами этот пес бывает просто несносен. В подтверждение ее слов Ноно упал на пол, всем своим видом демонстрируя, что по доброй воле он отсюда не уйдет. — Какой сообразительный, — сказала Ивонн. — Понял, что мы говорим о нем. — Хитрец, — Элинор с трудом пощелкала непослушными пальцами. — Пойдем. Хватит досаждать его величеству. Ты забавен только первые пять минут знакомства. — Бабушка, позвольте ему остаться. Посмотрите, как смирно он лежит. До чего милый! И тут Ноно тонко завыл. У него вывалился язык из пасти, глаза выпучились, он задышал тяжело и сипло, как больной чахоткой. Ивонн ахнула. — Что с собакой? — спросил граф Рафиано. — Сударыня, унесите же ее, — поморщился Колиньяр. — Мало того, что я два месяца вынужден был терпеть ваших левреток в собственном доме, вы еще и приволокли свою псарню во дворец. Нужно же понимать... — Он подавился? — спросил Фердинанд. — Помогите же ему! Ноно подхватил на руки лакей, перевернул вниз головой, энергично встряхнул и похлопал по загривку. Псу от этих манипуляций стало только хуже. Он заизвивался, задергался, Элинор безотчетно потянулась к нему — утешить прикосновением, прижать к груди, как больного ребенка. — О Создатель! — Ивонн вскочила с пуфа. Лежавшая у нее на коленях бонбоньерка грохнулась об пол, орешки раскатились во все стороны. — Он умирает?! — Позовите лекаря! — приказал Фердинанд, и кто-то опрометью выбежал из салона. Разговоры прекратились. Любопытные придворные поднимались с диванов и козеток, подходили ближе, как ызарги на запах падали. Сипы и скулеж Ноно в воцарившейся тишине звучали так жалобно, что горло Элинор сдавило. Ивонн плакала, не таясь. Колиньяр смотрел на них с раздражением, будто не понимал, как можно убиваться по какой-то псине. Лакей засунул Ноно палец в самое горло, ища, чем тот подавился, вынул его, весь окровавленный, и растерянно покачал головой. Ноно умирал. Его положили на карточный стол, и граф Рафиано накрыл агонизирующее тельце своим платком. Фердинанд взял Ивонн за руку, на обычно суровом лице отразилось если не подлинное участие, то, по крайней мере, его тень. Лакей пододвинул четвертое кресло для Элинор, и она опустилась в него, совершенно разбитая. Попыталась нащупать на поясе флакон с нюхательной солью, но руки не слушались, и она обессиленно уронила их на юбки. — Только у вас, сударыня, хватило бестактности приволочь во дворец псину, которая издохла от старости! — бросил Колиньяр. — Собака и правда выглядит немолодо, — сказал граф Рафиано. — Я понимаю вашу скорбь по любимцу, маркиза, герцогиня, и соболезную горю... Но эту смерть следует принять со смирением. Она прожила долгую жизнь. — Всего шесть лет! — воскликнула Элинор. Ее голос скрипел, будто в горле все заржавело. — Левретки рано седеют, сударь! Ноно был совершенно здоров. Он мог бы прожить еще столько же. — Бывает, что с виду крепкий, пышущий здоровьем человек падает замертво из-за апоплексического удара или грудной жабы, — ответил граф Рафиано. — Такое случается и с лучшими из нас, что уж говорить о собаке. — Разве у всех них во рту обнаруживают кровь? — спросил Фердинанд, ни к кому не обращаясь. И повернулся к лакею: — Покажи-ка палец. Тебя укусили? — Нет, ваше величество, — тот выставил на обозрение всю пятерню. Подоспел лекарь. Это был сухонький старичок в ночном халате и колпаке на взлохмаченных седых волосах — его явно подняли с постели. Следом слуга внес чемоданчик с инструментами. — Вашему величеству дурно? — спросил мэтр сквозь одышку. — Нет, — ответил Фердинанд. — Дурно стало левретке маркизы Фукиано. Судя по всему, она уже мертва. Он указал на укрытое платком тельце. Морщинистое лицо лекаря так явственно отразило: «И стоило меня ради этого будить?», что Фердинанд нехотя перечислил обстоятельства, которые насторожили их в смерти собаки. — Любопытно, любопытно, — произнес мэтр. — Получается, левретка съела орехи и сразу же испустила дух? После его вопроса тишина в салоне сделалась воистину гробовой. У Колиньяра приоткрылся рот, а глаза медленно округлились (наверное, по мере того как в его рассудок проникало осознание, что, сложись все иначе, и умирать сейчас мог король). Граф Рафиано переводил взгляд с одного лица на другое. Фердинанд на миг заледенел, а затем выпустил руку Ивонн и отступил от нее, как от зачумленной. — П-почти, — всхлипнула Ивонн. Поглощенная горем, она пока ничего не понимала. — Прошло с-совсем мало времени... — Смею надеяться, кроме собаки, орехами никто не угощался? — спросил мэтр. — Разумеется, без осмотра я не могу утверждать, что ее отравили, но когда имеешь дело с быстродействующим ядом, лучше лишний раз принять рвотное... Так как, никто? Фердинанд отступил от Ивонн еще на шаг. — Ваше величество, мы бы никогда!.. — закричал Колиньяр. — Мы верны вам! Клянусь Создателем, памятью своего единственного сына! Он упал на колени, молитвенно сложил руки перед лицом, словно хотел прикрыться от неминуемого удара. Ивонн заморгала, забыв, что плачет. — От-травили? Яд? — повторила она неверяще. — Мне передала эти орехи горничная... от одного торговца, который очень желал мне угодить... З-значит, она сов-врала? На крик мужа поспешила Урсула. Ее дыхание сбилось, полная грудь натягивала лиф траурного платья. Только что она царила среди подруг, была значительной особой, над чьими остротами все смеются, перед кем все заискивают, и вдруг ее положение стало шатким, как у оступившегося канатоходца. — Гнусная клевета! — напустилась она на мэтра. — Кто вы такой, чтобы обвинять мою племянницу в преступлении против короны! Вас подкупили! Мы еще выясним, кому принадлежит ваша верность! Лекарь не ответил ей. Подал знак слуге, чтобы тот взял тельце Ноно, и поклонился королю, ожидая приказаний. — Мы верим, что вы, герцог, и вы, герцогиня, не настолько глупы, чтобы, замыслив дурное, так бездарно изобличить себя, — сказал Фердинанд холодно. — Но если собака действительно была отравлена, вы пронесли во дворец яд. Это серьезное преступление! По спине Колиньяра прошла дрожь. Элинор до боли сцепила пальцы. Пусть они с зятем ссорились по пустякам, зла она ему не желала. — Мэтр, — продолжал Фердинанд. — Мы приказываем вам обследовать тело этой собаки и выяснить, от чего она умерла. Господин капитан гвардии! Виконт Мевен протолкался из-за сгрудившихся придворных. — Что будет угодно моему королю? — Вы отправитесь в резиденцию герцогов Колиньяр, арестуете горничную, на которую вам укажет герцогиня Маран, и препроводите ее в Багерлее для допроса. Отравитель должен быть наказан по всей строгости закона.