Забытый эдикт

Дитрих подул в рожок, Альберт яростно замахал белым флагом из платка и ветки. Вороны, обсевшие голые тополя, закаркали и захлопали крыльями на чужаков. Альберт и Дитрих переглянулись — подельники-головорезы из Тармы, один красавчик, желтоволосый и голубоглазый, а другой, как его отражение в пыльном зеркале, — без слов посовещались между собой и повернулись к нанимателю. — Дуй еще! — скомандовал Август, покосившись на Никола Карваля. — Я хочу ночевать на свежих простынях рядом с камином, а не в этом болоте! Дитрих подчинился. Окрестности замка Эпинэ снова огласил долгий тоскливый вой. Тучи над каштановой рощей порозовели. Воздух наполнял густой запах мокрой земли и палых листьев, но с неба не лило уже сутки. Рекруты шутили, что лишь за это восьмой день месяца Осенних Молний можно заносить во все хроники. Август задрал голову и огляделся из-под широких полей шляпы. Деревушка на три сотни дворов, которая серпом огибала родовой замок Эпинэ, была занята ополченцами графа Агиррэ. Рядом с хлевами и амбарами, во дворах, на кромке скошенного луга стояли шалаши и палатки тех, кому не хватило места под крышами. Над кострами вился дымок. Куры клевали навоз, ища зернышки овса, набранные из крестьян вояки прогуливались вдоль плетня, как делали бы в родной деревне, переговаривались, смеялись, один ловкач у колодца показывал карточные фокусы, другой играл на свирели, третий колол дрова, а за ним наблюдала женщина — явно из местных, судя по тому, как уверенно она распоряжалась хозяйством. Рыжий парнишка в коротких штанах и короткой куртке по агарисской моде принимал ставки, пока двое боролись на кулаках, а вокруг них улюлюкали зрители. У дома священника воткнули в землю красный штандарт. Ветер шевелил полотнище, и вышитый серебром меч шел волнами, а половинки перстня под ним то появлялись, то исчезали. По легенде, которую Дени Агиррэ поведал Августу за обедом (к слову, весьма обильным), в Двадцатилетнюю гайифский император подговаривал его предка убить маршала Рене и даже прислал перстень с бриллиантом, чтобы отблагодарить за предательство. Но покойный граф разрубил надвое императорский дар и велел посланнику передать, что скоро его герцог также поступит с императорской короной. Вернувшись домой после взятия Паоны, он подал Карлу Третьему прошение сменить герб, и оно было сразу же удовлетворено. «Мой род всегда был верен герцогам Эпинэ! — провозгласил граф Дени, подняв кубок. — И я не позволю отдать их титул какому-то лизоблюду! Отцу шлюхи! При живом-то наследнике!» Его речь встретили одобрительными возгласами. Леон Дюварри, Сэц-Арижи и братья Карваль — больше людей за столом в доме священника попросту не помещалось — подняли кубки и единым махом опорожнили их. Август добродушно улыбнулся: дескать, друзья, я полностью вас поддерживаю, разве может Человек Чести думать иначе, но долг перед его величеством обязывает выслушать все стороны... Когда здравицы иссякли, а вожаки повстанцев, румяные от жаркого и вина, вышли освежиться, Август кивнул Никола Карвалю и велел слугам выводить своего мула. С трудом взобравшись в седло, он покинул лагерь Агиррэ и направился к замку по тоненькой тропке между рвов и ям-ловушек. Копыта мула увязали в грязи, но на полпути ухо Августа различило металлический дзыньк. Должно быть, подкова стукнула о картечину — со стены на путников смотрели черные дула стареньких пушек. ...Дитрих третий раз подул в рог. — Кто вы такой?! — закричал со стены молодчик в черно-белом. Дитрих приложил руки ко рту и ответил: — Его сиятельство граф Штанцлер, кансилльер короля, желает увидеться с губернатором и приказывает вам опустить мост! Молодчик в черно-белом исчез — должно быть, побежал докладывать и советоваться. Август потер озябшие пальцы и спрятал руки поглубже в отороченные мехом рукава. Лишь через четверть часа с душераздирающим скрипом поднялась решетка, разомкнулись ворота, пополз вниз подъемный мост. Мул Августа, белый, на каком и подобает восседать миротворцу, первым ступил на доски, копыта звонко простучали по настилу. Следом по мосту проехали Дитрих и Альберт на гнедых рысаках, замыкал процессию Никола Карваль, которому Агиррэ одолжил серого в яблоках линарца. Их встречал замковый гарнизон в полной боевой готовности. Штыки тревожно поблескивали в сумерках, белели воротники и манжеты. Следовало отдать должное Марану: две сотни одинаково обритых солдат в одинаковых мундирах с одинаково поднятыми мушкетами внушали трепет самим своим видом. А ведь кто-то еще и за стенами присматривает. Новый капитан, которого назначили на смену Карвалю, похоже, за дисциплиной следит в оба глаза... Скверно. — Я явился с миром, господа, — Август улыбнулся и поднял пустые ладони, для чего пришлось выпустить поводья мула. Альберт взмахнул белым флагом. Молодой черноусый капитан щелкнул каблуками надраенных до зеркального блеска сапог. — Гарнизон замка Эпинэ приветствует посланца его величества! — Да здравствует король! — взревели солдаты. Мул со страху присел, попятился, затряс головой, и Август, растерявшись, вцепился в попону, чтобы не сверзиться. Сдалось же этому служаке показывать свое рвение! Так и костей не соберешь... Благо Дитрих быстро перехватил поводья, и мул присмирел, хотя бедрами Август чувствовал, как быстро-быстро вздрагивают его бока. — Господин кансилльер! — из-за шеренги солдат выбежал низенький человечек с безвольным подбородком и мышиного цвета волосами. — Как я рад видеть вас! В Олларии о нас не забыли! Как я рад, как я рад! Он всплеснул руками от избытка чувств. На миг Августу почудилось, что человечек сейчас бухнется на колени и облобызает его сапог, но Создатель миловал. — Я тоже рад, господин губернатор. До столицы доходят слухи один другого страшней, признаться, временами я даже сомневался, увижу ли вас живым. Маран передернул плечами. — Увы, господин кансилльер... Эти ызарги окружили меня, как окружают гиены раненого льва. Но я не сдаюсь! Стяг с Победителем Дракона никогда не будет опозорен по моей вине! Скажите же: далеко ли подмога? Сколько еще нам держаться? — Позвольте мне сперва передохнуть с дороги, господин губернатор. А потом мы с вами побеседуем. В моем возрасте не так-то легко даются путешествия... — Конечно, господин кансилльер, — закивал Маран. — Вам уже готовят достойные покои, а для ваших слуг всегда найдется тюфяк и место у очага в общей зале, — его взгляд остановился на спешившемся Карвале. — Но позвольте узнать, что этот человек делает в вашей свите? Он смутьян! — Он парламентер, господин губернатор, — ответил Август самым проникновенным тоном. — Я призываю вас на время отринуть неприязнь и выслушать его, как противника, с которым вы сели за стол переговоров. Маран пожевал губами, но упрямиться не стал. По его знаку Августа с Карвалем провели в комнаты, которые прежде занимал прощелыга Жюстен, — с широкой кроватью под бархатным балдахином, вишневым секретером у окна и картиной, где обнаженная купальщица щипала за сосок подружку. Перина и подушки были взбиты на совесть, даже жаль, что спать на них не доведется. Толстый мальчишка раздувал огонь в камине. Когда он, спросив, не надо ли чего господам, удалился, Август посмотрел на Карваля. — Вам лучше бы пройтись по замку и навестить старых приятелей. Я должен знать, подчинятся ли они вам в случае чего. Карваль не кивнул — по-бычьи наклонил лобастую голову и выпрямился. Развернулся на каблуках. — И да! — окликнул его Август в спину. — Не пейте вино, которым Дитрих станет угощать челядь. — Там что, яд? — Всего лишь снотворное. Очень действенное. Промочите горло — и весь наш план пойдет псу под хвост. — Я понял, господин кансилльер. Благодарю за предупреждение. За ужином собрались все домочадцы, кроме старика Анри-Гийома. В кресло с герцогской короной забрался Альбин Маран — сел и расправил узкие плечи, выпятил грудь, стараясь казаться значительнее, чем он есть. Крепкая девица с собранными в узел волосами (видно, сиделка) поклонилась госпоже Амалии и передала, что «герцог не спустится». Та рассеянно кивнула — похоже, старик взял привычку «не спускаться» уже давно. Август проследил взглядом за девицей и с удовлетворением отметил, что в дверях столовой ее встретил красавчик Дитрих, они обменялись улыбками и растворились в освещенном редкими факелами коридоре. Стало быть, с этим все уладилось... — Где же ваш спутник, господин кансилльер? — спросил Альбин. — Лишь из глубочайшего уважения к вам я согласен один раз выслушать его крамольные требования. — Я отсоветовал ему появляться за общим столом, — сказал Август. — К чему портить добрый ужин бесконечными спорами? Лучше сегодня воздадим должное гостеприимству вашей супруги, а завтра, со свежей головой, приступим к переговорам. — Могу лишь преклониться перед вашей мудростью, — лицо Альбина расплылось в улыбке. — Ах, господин кансилльер, какая честь принимать вас в своем доме, за своим столом, — сказала Амалия (Жозефина Эр-При, мать беглеца Робера, от ее слов закаменела, но Амалия не обратила на это внимания). — Вы уж не обессудьте, что угощение скудновато. Сами видите, эти душегубы нас голодом морят. Разбойники, как есть разбойники... — Ну что вы, сударыня, — улыбнулся Август, — за столом главное — не разносолы, а достойное общество. А в том, что мои сотрапезники — люди в высшей степени благородные, сомневаться не приходится. — Ничего! — Альбин опрокинул в рот рюмку вишневой наливки, и его щеки покраснели. — Недолго нам осталось перебиваться с хлеба на воду! Сброд Агиррэ как услышит о том, что приближаются королевские войска, сразу разбежится! Август отправил в рот кусочек запеченного с черносливом поросенка. Следовало признать, что «хлеб и вода» в замке Эпинэ были просто превосходными. — Держу пари, Агиррэ сам ест репу напополам с брюквой, — продолжал Альбин. — Где ему взять фураж? Тут уследить бы, чтоб его голодранцы не слиняли по домам, к женам. — Я бы не сказал, что мятежники бедствуют, — ответил Август. — У них есть палатки, лошади, весьма пристойная одежда, и вооружены люди отнюдь не вилами и косами. Их боевой дух весьма высок, как я успел заметить... Каждую неделю граф выплачивает им жалование, будто настоящим солдатам. — Но откуда же у него деньги? — спросила Амалия. — Правильный вопрос, сударыня, — Август склонил голову, воздавая должное ее уму. — Нашего государя, которому я уже отослал свое донесение, наверняка это тоже заинтересует. — Выходит, у повстанцев есть богатый союзник? — от новой рюмки с наливкой лицо Альбина еще сильнее раскраснелось. — Кто же он? — Я не могу называть имен, господин губернатор, но его величество хорошо знает своих врагов. Этот человек и его сообщники неизбежно будут наказаны. До конца ужина не случилось ничего примечательного. Первой из-за стола, сославшись на мигрень, поднялась Жозефина Эр-При, сразу за ней гувернантки и гувернеры увели младших Маранов. Альбин пил наливку рюмка за рюмкой, расспрашивая Августа о житье-бытье своей дочурки при дворе. Август живописал балы и церемонии, на которых блистала Ивонн, отчего Альбин пьяно посмеивался и с гордостью поглядывал на жену, а глаза той довольно поблескивали. — Все правильно, все по справедливости! — объявил Альбин наконец. — Дядюшка, старый дурак, двадцать лет знать меня не желал и не подпускал к своему замку на выстрел! А за что? За то, что я женился на моей Амалии! Золотой женщине! Ничего, даст Создатель, я еще поднимусь в его берлогу и сообщу, что наша дочь венчается с королем! Когда Магдала, ха-ха, так и умерла в невестах... То-то его скрутит! Август кивал и улыбался — собеседник Альбину уже не требовался. В похвальбах тот брал замковый гарнизон и одной решительной вылазкой рассеивал мятежников, а потом проходил маршем по всей провинции, водворяя мир и закон. Эпинское дворянство единогласно признавало его достойным наследником Анри-Гийома. На коронации Ивонн король раскрывал ему объятья и проникновенно говорил, что давно мечтал обрести такого родича (не то что болваны Ариго!). Когда у Альбина начал заплетаться язык, Амалия поднялась и подозвала зевавшего лакея. — Прошу прощения, господин кансилльер, мой муж устал. Ему нужно отдохнуть. — Разумеется, сударыня. Позаботьтесь о нем как следует. Я сам разыщу своих слуг. — Может, выделить вам провожатого? — Не беспокойтесь обо мне, сударыня. В молодости я не раз гостил в этом замке, и хорошо помню расположение комнат и галерей. — Как угодно господину кансилльеру. Альбин поплелся в опочивальню, облапив лакея, и с лестницы еще долго доносились его пьяные возгласы. Амалия с канделябром в руке освещала им путь. Когда Мараны удалились, столовую заполнила тишина. На лавке дремал только старенький доктор, да священник макал хлебный мякиш в мясную подливу. Настала ли полночь? Август поискал взглядом часы, но не нашел. Что же, и без них ясно — времени прошло предостаточно. Снотворное уже должно было подействовать. Он поднялся с жесткого кресла и поковылял на затекших ногах следом за подавальщицей, которая несла целую пирамиду из жирных тарелок, соусниц и липких кубков. Она оглядывалась на ходу, не смея спросить, что понадобилось от нее гостю, и всякий раз Август читал на угреватом лице: «Огреть бы тебя, старого сладострастника, ишь чего удумал». Он махал рукой: иди, не обращай на меня внимания. Она отворачивалась и прибавляла шагу. Друг за другом они миновали темный холл и коридор к службам, подавальщица свернула в посудомоечную, захлопнула за собой дверь и задвинула щеколду, а Август пошел дальше — на тепло очага, горевшего день и ночь, на запахи жареного лука, застарелого жира, капусты, испарений бульона и патоки. Замковая кухня напоминала логово чернокнижника. У окна приткнулась колода для рубки мяса, на стенах поблескивали ножи, топорики и воронки, висели вязанки трав и чесночные гирлянды, у огня сохли закопченные чаны, в которых поместился бы и взрослый мужчина, не то что младенец — или кого там нынче предпочитают есть ведьмы и колдуны? На куче теплой золы спал поваренок, а у его колена лежала, опрокинутая, глиняная чаша из-под вина. Из углов доносился храп. Август не стал смотреть, кого там сморило. Где же Дитрих? Где Альберт? Неужели налакались, как последние пьянчужки, и теперь их не добудиться? Будто в ответ, сзади заскрипела черная лестница. Кто-то спускался. Август изобразил на лице благодушие напополам с растерянностью и развернулся. После кухни, которую заливало багровое свечение очага, коридор казался непроглядно темным, но тут на верхнюю ступеньку, отполированную башмаками слуг, упал отблеск факела, а потом света стало больше, и в его пятне возник добротно сшитый сапог из телячьей кожи, какой вряд ли мог себе позволить даже личный лакей Альбина Марана. Знакомый сапог... Миг — и красавчик Дитрих одолел последний пролет, одернул куртку и ухарски поклонился своему нанимателю. — Где ты пропадал, подлец? — Провожал до постели Дориту Камилу, господин граф, — ухмыльнулся Дитрих. — Она была не прочь, чтоб мы покувыркались немножко, но — вот беда — уснула, как только легла. Ну я и пошуровал у нее в сундучке, — он хлопнул себя по карману аккурат над поясом с кинжалом, — а то получилось бы, что зря ходил. — Дорита Камила — это женщина, которая ухаживает за старым герцогом? Она что, из благородных? — Она самая, господин граф. Обычная баба. «Доритой» прозвали, потому что смугляночка. Мать ее от кэналлийца родила. — Стало быть, она спит? — Крепче не придумаешь, господин граф. — И ее комната рядом с покоями герцога? — По соседству, господин граф. — А когда ты выходил от нее, видел на страже у герцогских покоев кого-нибудь? — Ни единой живой души, господин граф. — Тем лучше для нас. Пойдем. Я хочу лично за всем проследить.