Забытый эдикт

Ступеньки опять заскрипели под легкой поступью Дитриха и тяжелой, медленной — Августа. Летом ему исполнилось пятьдесят восемь, и пусть годы пощадили его, не наградив ни грудной жабой, от которой скончался кардинал Дорак, ни капканной болезнью, от которой отнялись ноги у толстяка Валмона, дожди в дороге и сырость в трактирах, где Августу доводилось ночевать, разбередили боль в суставах. Всю жизнь он корпел над бумагами, мало двигался, фехтовал лишь в безусой юности, пока отец не запретил тратить время на ерунду. «Чванливые дворянчики все равно не примут тебя в свой круг, сколько финты не разучивай, — говорил папаша Рутгерт. — Будешь повторять за ними, на тебя и будут смотреть как на попугая. Стань умнее. Овладей силой чернил и сургучных печатей — той силой, которую они презирают». Август, почтительный сын, прислушался к наставлениям. И хоть он не позволял себе излишеств ни в еде, ни в питье, ни на ложе, его тело, обиженное небрежением, подводило, когда нужно было напрячься на йоту сильнее обычного. Ноймаринен и фок Варзов, оба чуть старше Августа, были куда здоровей. На площадке, которой оканчивались ступени, он привалился к стене, чтобы отдышаться и успокоить пустившееся вскачь сердце. Дитрих с факелом остановился рядом. — Промочите горло, господин граф? — спросил он с панибратской усмешкой. — Нет, — прохрипел Август и откашлялся. — Иди вперед. Дитрих с покровительственной ленцой пожал плечами. Через узкое окно Август разглядел далекую линию костров. Огоньки трепетали на ветру, кое-где их заслоняли сгрудившиеся фигуры. Повстанцы не спали, ждали условного знака — во всяком случае, именно этот совет Август шепнул Агиррэ перед самым обедом, и тот, похоже, прислушался. Узнать бы, как справился со своим заданием Карваль. Но даже если бывшие подчиненные его связали и посадили в подвал, маховик уже не остановить. Они с Дитрихом прошли мимо заслонки, за которой пряталась комнатушка Дориты Камилы, обогнули угол и приблизились к массивным дверям. Тьма и переменчивый огонь факела окрасили благородную древесину в цвет запекшейся крови. Две накладки — вставший на дыбы жеребец из слоновой кости и бьющий копытом жеребец из черного камня — разошлись в стороны, когда Август потянул за бронзовую ручку. Старик Анри-Гийом не запирался — весьма осмотрительно для человека его лет, мало ли когда понадобится позвать на помощь... На пол упала полоса света, еле слышно скрипнули петли, и внутри кто-то зашевелился. Сам Анри-Гийом? — Кто там? — спросил дребезжащий голос. — Камила, дуфенька, это ты? Август требовательно глянул на Дитриха. Тот кивнул. Отдал факел и, достав кинжал, шагнул внутрь. — Кто там? Камила? Август переступил порог и поднял повыше факел. Тот осветил крошечный предпокой без окон, без камина; комнатушку с неопределимого цвета ковром, который скрадывал звуки шагов. Они разбудили не самого Анри-Гийома, а его камердинера, то ли Эжена, то ли Роже — лысого, сутулого, летами под стать господину, оберегавшего его сон, точно верный пес. Он прикорнул на кушетке у жаровни и теперь поднимался, подслеповато щурясь. И почему бы этому хрычу не оказаться глухим как лунь? — Вы кто? Как вы фмеете мефать отдыху герцога Эфинэ? Вот я фейтяф позову фтражу!.. Камердинер потянулся к палке, которая была прислонена к стене, но Дитрих был быстрее. Лезвие в его руке поймало оранжевый блик. Дитрих замахнулся, и чудовищная тень на ковре повторила его движение. Разворот, удар... Кинжал по рукоять вонзился в горло камердинера, Дитрих ухватил его за ухо, удлинняя разрез в обе стороны. То ли Эжен, то ли Роже выпучил глаза, задергался, не понимая, что уже мертв, разявил беззубый рот, и оттуда хлынула кровь. — Зови стражу, зови, — обтерев кинжал и вернув его в ножны, Дитрих стащил со скрюченного пальца рубиновый перстень — должно быть, дар герцога за долгую и верную службу. — Пошевеливайся! — не выдержал Август. — Я тебя не мародерствовать нанял! Его передернуло, заколотило нервической дрожью, и он глубоко вдохнул, чтобы овладеть собой. Стало лишь хуже. Ноздри заполнил железистый дух крови, отчего к трясучке прибавилась тошнота. Закатные твари! Еще не хватало сомлеть от вида мертвеца. В его-то годы... Стыд-то какой — смолоду скреплять печатью бумаги, отправлявшие на гибель сотни и тысячи, не теряя при этом самообладания, но ослабеть духом пред лицом одной единственной жертвы своего наемника! — Жерар! — позвали из спальни тоном, каким лишь отдавать приказы. Голос настоящего герцога Эпинэ не срывался и не дребезжал. — Что случилось, Жерар? — Идем, господин граф? — спросил Дитрих тихо. Август кивнул. — Только вы первый, — Дитрих указал на брызги крови, усеявшие его куртку. В герцогской спальне полыхал камин. Полог на огромном ложе был откинут, но среди белых подушек и покрывал никого не обнаружилось. Взгляд Августа скользнул по разостланным на полу волчьим шкурам, по обитой алым войлоком скамеечке для ног, по столику с Эсператией в драгоценном окладе и остановился на кресле, в котором сидел человек. Старики часто маются бессонницей. Вот и герцога она одолела. — Кто вы? — в голосе Анри-Гийома не слышалось страха, лишь раздражение. Он наклонился и взял лежавшую у поленьев кочергу. — Ваша светлость, я должен просить прощения за то, что позволил себе нарушить ваш сон, — заговорил Август, пока Дитрих по-охотничьи осматривался. — Мое имя граф Штанцлер, я сын Рутгерта Штанцлера, секретаря ее величества Алисы, земля ей пухом... Лицо старого герцога дрогнуло, он вскинул глаза на картину, и, проследив за его взглядом, Август увидел покойную королеву, кормившую лебедей в парке Тарники. Художник мастерски выписал и птиц, и отражение кипарисов в пруду, и волевые черты Алисы, которая не побоялась бросить вызов Алваро Алве. Великая женщина. Сейчас таких нет. Мальчиком Август робел перед ней, грозной и прекрасной, одно время даже был тайно в нее влюблен. Анри-Гийом пронес любовь к ней через всю жизнь. Напомнить об Алисе было верным ходом — пока старый герцог таращился на портрет, воскрешая в памяти прошлое, Дитрих неслышно прокрался за его кресло. — Я помню вас, граф Штанцлер, — проронил герцог, сморщив породистый нос. — И помню, как вашему отцу пожаловали дворянскую грамоту. Что вы делаете в моих покоях? Без доклада? И как прошли мимо Жерара? — Я хотел увидеть вашу светлость и убедиться, что алчущие наследства родичи обращаются с вами как подобает. Всякий раз, когда я вспоминал о вас, титане, столпе дворянства, а теперь пленнике в собственном доме, мое сердце обливалось кровью... — Где ваш молодчик? — перебил герцог. Его удивительно живые глаза оглядели комнату из-под кустистых бровей. Опершись на подлокотники кресла, он привстал, чтобы увидеть больше, и в этот миг рука Дитриха метнулась. Кинжал вошел в шею Анри-Гийома под ухом. Что-то хрустнуло, забулькало у старика внутри, и он кулем осел обратно в кресло. Брякнула кочерга, которая выпала из разжавшейся руки. К горлу Августа подкатил ком. Право слово, хоть носи с собой флакончик нюхательной соли. Впрочем, навряд ли в будущем ему еще раз доведется наблюдать убийство. Он отвернулся, зажмурился, но сведенное последней судорогой лицо Анри-Гийома стояло перед глазами. Грива седых волос, еще волнистых, широкий подбородок, блеклый рот и вспухшие складками напряженные веки. Ему было почти девяносто, но он сохранил память и здравый ум. Сколько он мог бы еще прожить, если бы не Дитрих с его кинжалом? Что-то треснуло, будто рядом рвали ткань или бумагу. Август открыл глаза. Пользуясь моментом, Дитрих отдирал от герцогской Эсператии ее золотой оклад. Задачка оказалась не из простых, и он быстро сдался, предпочтя более легкую добычу. С его локтя свешивалась белая наволочка, в которую он, как в мешок, сгреб серебряный стакан, зубочистку, нож с каминной полки (в его рукояти сверкала шерла) и будто сиявшего изнутри лебедя. Дитрих огляделся и, не найдя больше достойных себя трофеев, вернулся к Эсператии. — Ты что?! — Август подавился воздухом от возмущения. — Это же фамильная реликвия! Книга! Убери свои грязные руки! На него не обратили внимания. Дитрих достал порыжевший от крови кинжал и принялся кромсать им бумагу. — Стой! Прекрати! Выложи все, что снял с покойника. Его вещи должны остаться здесь! Август подошел к нему, схватил за обшлаг. Дитрих замер. Его взгляд остановился на кисти Августа, а вернее — на золотом перстне с изумрудом, который он носил на среднем пальце. — Прекрати же ты, подлец. Мы должны спуститься, — сказал Август решительно, хотя сердце его кольнула ледяная иголочка страха. — Мне нужно узнать, кому верен замковый гарнизон. Он отступил, и Дитрих медленно забросил наволочку с награбленным на плечо. — Как велите, господин граф. О том, чтобы вернуть стариковские кольца и цепь, речи уже не шло. «Чужой с ними, — думал Август, пока они спускались по черной лестнице. — Пусть продает ювелирам. Скоро здесь начнется такое, после чего на фамильные ценности всем станет плевать. Пусть живится, стервятник». Когда они вышли во двор, холодный воздух пробрался Августу за воротник и в широкие рукава. Он поежился. Но все-таки дышать запахами сырой земли и хлева было куда приятнее, чем кровяной вонью. На черном небе мерцали голубые, розовые и желтые искорки звезд, над рощей, которую заслоняла крепостная стена, сиял будто выкованный из платины полумесяц. Что за благодать! Август запрокинул голову, и его ушей достиг гул голосов. Невдалеке спорили. Спорили на повышенных тонах. — Посвети-ка! — велел он Дитриху. Тот первым двинулся по тропке между кустов. Они оставили позади сарай, из которого сладко пахло сеном, выстроенную в стороне от жилья кузницу, фруктовый садик с голыми деревьями и приблизились к двухэтажным казармам. — ...Да как вы не видите, что Маран с вас четыре шкуры сдерет, если из Олларии придет такое повеление! — втолковывал Карваль. — Он уже выпил соки из провинции, обрек людей на голодную зиму. Хотите, чтобы в следующем году все повторилось? Эпинэ нужна заботливая рука, рачительный хозяин. Чтобы знал, где можно взять, где нет, а где и вовсе стоит своего добавить, чтобы потом получить сторицей. Чтобы умел возражать королю. А Маран до конца дней будет мести перед ним хвостом за свой титул. Справедливости от него не дождетесь! Карваль взобрался на крыльцо, чтобы казаться повыше, и выступал перед двумя дюжинами солдат, пока их капитан спал, сраженный снотворным (Август приказал Дитриху и Альберту в первую очередь угостить вином офицеров). Его слушали, кое-кто согласно кивал. — Доблестные воины! — воскликнул Август, и все головы повернулись к нему. — Я... я явился сообщить вам ужасное известие. Герцог Эпинэ убит в собственной спальне! Зверски убит! — Как убит? — переспросил Карваль. — Вы уверенны, господин кансилльер? Его светлость дожил до почтенных лет. Возможно, он сам отошел в мир иной? — Нет! — Август закрыл лицо ладонями. — Нет! Ошибки быть не может! За ужином я просил у господина губернатора дозволения повидаться с герцогом, но мне отказали из-за его болезни. Но это очень дорогой для меня человек! Мой детский кумир! Я дождался, пока губернатор с супругой отправятся спать, и самочинно поднялся к нему в покои. И что же я там увидел? Кровь! Кровь благородного старца из рода Повелителей Молний пролита в его собственном доме! Какой позор! Какое поругание! — Кто мог поднять руку на герцога? — неверяще спросил Карваль. — Что за нелюди! — выкрикнул солдатик с петушиным пером на берете. — Скоты! — поддержал его приятель. — Неужто Альбин-Тюфяк устал наследства ждать? — донеслось с другой стороны. — Но почему сейчас? — спросил сам себя Карваль, очевидно, обмозговывавший ту же самую версию. — Они же с мятежа под одной крышей живут. — Нехорошо огульно обвинять человека, но если господин губернатор правда совершил преступление, я могу ответить на ваш вопрос, — вздохнул Август. — Он мог заподозрить, что это король прислал меня поговорить со старым герцогом насчет завещания. Спросить, кого бы он сам хотел видеть своим наследником, раз уж господин губернатор так неудачно начал свою службу... Герцога Эпинэ могли убить, чтобы он не назначил другого наследника! — Вот так дела, — присвистнул кто-то в толпе. — Мы должны его арестовать! — выкрикнул Карваль. — Это наш священный долг! Пока ваш капитан спит, беру на себя командование замковым гарнизоном. Эридье, бегите в казармы и разбудите всех, кого сможете. Расскажите, какая беда случилась прямо у нас под носом. Ронлар, Керси, постройте своих подчиненных и приготовьтесь конвоировать убийцу в казематы! Никто не посмел ему перечить. Солдатик с петушиным пером на берете (очевидно, Эридье) опрометью понесся в казармы и прямо с порога заголосил о страшном кровопролитии. Август хмыкнул, прикрывшись воротником. Пьеска разыграна как по нотам — пускай второй актер знать не знал, что исполняет заранее определенную роль. Сонные солдаты примутся вопить, бегать без толку, спорить, обсуждать случившееся; может, кто-то решит разбудить капитана, но у него ничего не выйдет. С каждой минутой сумятица в замке будет лишь нарастать. Август сказал свою главную реплику и теперь может удалиться со сцены, полностью довольный собой. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, Август отправил Дитриха и присоединившегося к нему Альберта на конюшни за мулом и лошадьми, а сам не спеша пошел к воротам. Свет факела выхватывал из окутавшей замок темноты то поленницу дров, то тележное колесо, то садок для кроликов. Залаяла дворовая собака, и Август обогнул ее будку по широкой дуге. До чего же легко ему стало! Как никогда в долгой, полной трудов жизни! В голове медленно укладывалось осознание, что это все. Конец его карьеры. Конец государственной службы. Папаша Рутгерт прибыл в Талиг ко двору молодого короля Франциска и молодой королевы Алисы, как авантюрист. Он мечтал сделать себе имя, сколотить состояние, которое и передал сыну. Но у Августа детей не было. Его сестра и племянники, единственные родичи на всем белом свете, вернулись в Дриксен тридцать семь лет назад, и теперь, когда главный удар талигской правящей династии был нанесен, Август желал соединиться с ними. С возрастом он все чаще тосковал по аккуратным домикам под черепичными крышами, по грубому рычаще-шипящему наречию дриксов, по долгим зимним ночам, когда не поймешь, то ли волк, то ли метель воет за окном. Тосковал глупо — потому что сам родился на чужбине и знал о Эзелхарде лишь по рассказам папаши, но его все равно тянуло к корням. Ему было не за кого и не за что бороться в Талиге, а вывезенных в Дриксен ценностей должно хватить до конца дней. Пора ставить точку в затянувшейся саге. А беспорядки в Эпинэ — удобный к тому предлог. Августа Штанцлера, кансилльера короля, убьют мятежники, озверевшие после смерти старого герцога... Можно держать пари, эта новость в Олларии произведет фурор. Какое бы имя себе взять?.. Он не придумал достойного варианта — подоспели Дитрих и Альберт. Последний вел в поводу белого мула. Они остановились, помогли Августу взобраться в седло, и все трое направились к воротам. — Откройте! Откройте! — закричал Август дежурившим на стене солдатам. — В замке случилось страшное злодеяние! Я должен немедля скакать в столицу и доложить о нем королю! — Ночь на дворе, сударь, обождите, — забормотали в ответ. — Скорее! Скорее! Если вы задержите меня, король казнит вас за государственную измену! Открывайте! Солдаты нехотя заворочали рычаги, загремели цепями, и поднялась железная решетка, разомкнулись ворота, пополз вниз мост. Август вонзил пятки в бока мула. Тот шагнул вперед, но тут же попятился — с диким ревом на мост с той стороны рва попрыгали рекруты Агиррэ. «Засада! Измена!» — закричали опустившие его солдаты, но запереться обратно уже не смогли. На них навалилось по трое рубак со штыками, завязалась драка. Другие повстанцы хлынули во двор по мосту. Они ухмылялись, вопили, хохотали от доставшейся даром победы. Кто-то поджег караулку, и двор озарило пламя. — Защищайте меня! — приказал Август, прижав мула к стене. Видно, придется выждать, пока мост освободится. Дитрих поставил своего рысака боком перед мордой мула, извлек из ножен кинжал и проверил его остроту ногтем. А затем смерил Августа долгим взглядом, задержавшись на его изумрудном перстне. — Что смотришь? Или я мало тебе заплатил? Дитрих пожал плечами — с той самой покровительственной ленцой, что и наверху. Альберт перекрыл мулу Августа путь, подельники переглянулись, и страх — ледяной, протянувшийся щупальцами от сердца до кончиков пальцев — стал последним, что Август ощутил в земной жизни.