Забытый эдикт

Снаружи бушевала стихия. Небо заволокло тучами, серыми, как шерсть грязной овцы. Ветер налетал на деревья в саду, гнул ветви, которые давно освободили от тягости наливных яблок, желтобокой айвы и пушистых персиков, но он все равно находил, с чем порезвиться. Шлепались на мокрую землю каштаны, срывались последние листья, их уносило прочь, швыряло в окна вместе с пригоршнями полудождя-полуграда. В щелях выли сквозняки, и люди, укрывшиеся за крепкими стенами у огня, нет-нет и поеживались, будто слышали в этом вое для себя зловещее предзнаменование. Рокэ одолевала тоска при одной мысли, что еще дотемна ему доведется выехать в бурю. От шквалов с моря не защитит ни сукно плаща, ни вываренная кожа колета, и даже закутайся он в меха с макушки до пят, как дикий царек Гаунау, — ветер все равно отыщет шов, лазейку к телу. Подлая погода — хуже торкских морозов. Не заболеть бы в пути... Большая приемная во дворце Рафиано, где сегодня привечали дворянство Эпинэ, была обита лазурным атласом. На нем желтой нитью вышили гребни волн, будто озаренных закатным солнцем. Пламя разожженного среди дня камина металось за решеткой, лизало изразцы, и завитки на шпалерах то вспыхивали, то угасали; пускало блики, которые отражались в цепях и перстнях титулованных гостей. — Это возмутительно! — Габриэль Дорак, туговатый на ухо (из-за чего он не говорил, а гремел командирским басом), стукнул об пол деревянной ногой. — Мой покойный брат отрекся от мирских радостей, чтобы полностью посвятить себя секретной службе. Отдал свои лучшие годы королю! Растерял здоровье, дыша химикалиями и расшифровывая тайные письма! А что же король? Позаботился ли он о том, чтобы защитить нас от произвола мятежников? Нет! На моих землях разрушена мельница! Разграблены амбары с зерном! Уведен скот! — Мое лучшее вино, которое я предназначал в дар алатскому господарю, теперь хлещут разбойники! — сказал Жан-Филипп Феншо, дальний родич генерала Феншо-Тримэйна. Его кузен Луи, толстый и пышноусый, как драгунский полковник с лубочных картинок, согласно закивал. — У меня на переправе через Вир повесили сборщика податей! — вставил Раймон-Анри Карье, брат и наследник нового тессория Креденьи. — Пусть мои владения не пострадали, но я считаю долгом присовокупить свой голос к вашим, господа, — произнес Бертрам Валмон из переносного кресла. — Графиня Савиньяк, дама, которую я безмерно уважаю, чудом спаслась от разъяренной толпы. А теперь мы узнаем, что ее поместье в Сэ сожжено. Это... попрание всех устоев! Арлетта Савиньяк улыбнулась верному поклоннику. Она устроилась в тени объемистого Валмонского живота и его многочисленных подбородков: щурилась, попивала шадди, снисходительно выслушивая жалобы, но сама в беседу не вмешивалась, как женщина, уверенная, что ее интересы обязательно отстоят и без ее вмешательства. — Господа, я разделяю ваше негодование, — Рокэ поставил на пол кубок согретого вина, поднялся с банкетки и подошел к окну, чтобы его все видели. — То, что Резервная армия до сих пор топчется у Кольца Эрнани, — непростительно. В Олларии либо недооценивают опасность для лояльных землевладельцев Эпинэ, либо считают, что вы должны сами справиться с беспорядками. — Мы бы справились! — рявкнул Дорак, моментально багровея. — Если бы кое-кто не прибрал к рукам созванное мной ополчение! Он насупил густые брови и метнул в Валмона взгляд, который среди армейских означал «Строгая выволочка, возможно, даже высылка в гарнизон у Чужого на рогах». Но тот, не дрогнув, ответил: — Граф, я не понимаю, чем вы недовольны? Разве вы созывали ополчение не затем, чтобы обезопасить дороги для торговых обозов? — Именно за этим! — Ну так дороги оно и охраняет. — Но почему же только в вашем графстве, сударь?! А?! — Потому что Валмонские ярмарки посещают купцы из Агарии. Если они понесут убытки, то на следующую осень не приедут. Я не имею права лишить казну его величества трех тысяч таллов ежегодных сборов, сударь. — Вы просто воспользовались тем, что меня скрутил ревматизм, а мой бездельник Анри валяет дурака в Олларии! Отправили командовать своего Готье, молокососа!.. — Господа, господа! — Рокэ поднял руку. — Давайте отложим ссоры на то время, когда у нас не останется иных забот. Я согласен, что бросать ополченцев, которых никто толком не муштровал, в бой против мятежников нельзя. Только представьте, как опьянит этот сброд победа над вашими наспех созванными дружинами? Граф Валмон прав — пусть охраняют купеческие обозы, если им это по силам. Большего от вчерашних подмастерьев и землепашцев не требуйте. Вам нужны настоящие солдаты. Герои, освободившие Варасту. Они будут внушать трепет одним своим видом. И я, как Проэмперадор, пока не сложивший с себя полномочия, готов вам их предоставить. Ветер завыл с новой силой. Загомонила публика. Пользуясь передышкой в споре, Валмон отправил в рот ломтик сыра и запил вином. Рокэ задержал взгляд на оливковом камзоле с золотым кружевом, прикрывавшем его необъятные телеса, и на каштановом, пышно завитом парике, чьи букли подпрыгивали, когда он жевал. Возможно, соседи и недооценивали Валмона, считая сибаритом, которому лишь бы набить свою бездонную мошну (и такую же бездонную утробу), но хватка его была железной, а авторитет — неоспоримым. Недаром же среди его предков числились выдающиеся управленцы и дипломаты. Впрочем, для Рокэ имело значение лишь то, что в благодарность за назначение Сержа Волвье губернатором Варасты Валмон помешал маршалу Дораку и генералу Понси, отставным, но не растерявшим прыть воякам, разогнать мятежников по домам. И этим его роль на сегодняшнем совете не ограничивалась. — Как бы солдатня не разорила наши земли похлеще смутьян, — виконт Тозачини, зять отсутствовавшего в фамильной резиденции графа Рафиано, поджал губы. — Господин Первый маршал, порадуйте нас известием, что вы лично возглавите армию, — сказал Жан-Филипп Феншо. — Уж вам-то мы сможем довериться. Мое лучшее вино... — Увы, нет, — ответил Рокэ. — Я давно должен быть в столице. Каждый день промедления оскорбляет его величество, на что я не могу пойти, хоть и считаю, что отнять у разбойников ваше лучшее вино, граф, — благое дело. Он широко улыбнулся и склонил голову перед Феншо. В самом деле, когда людей вздергивают на деревьях, чтобы узнать, где они прячут ценности, или насилуют, пока страдания не оборвет смерть, переживать стоило только о вине! — Но... — растерялся Феншо. — У меня есть для вас другой командующий, — продолжил Рокэ громче. — И кто же это?! — громыхнул Дорак. — Кто бы ни был, пусть поскорее приступает к своим обязанностям, Леворукий побери, — проворчал Карье. — Это герцог Эпинэ, — сообщил Рокэ. И в воцарившейся тишине, наслаждаясь общим изумлением, добавил: — Новый герцог Эпинэ. — Эр Гийом умер? — спросил вислоусый барончик от гобелена с быком. — Вы хотите, чтобы войсками командовал Маран? — развеселился Луи Феншо. — Да он даже в собственной спальне не хозяин, куда ему! — Маран — слизняк! — поддержал его Тозачини. — Господа, я говорю не о покойном Альбине Маране, а о настоящем герцоге. Рокэ повернулся к закутку у бронзовой жаровни, где сидели Арно Сэ и бывший маркиз Эр-При. По этому знаку оба поднялись: Арно пропустил своего соседа и остался стоять, чтобы лучше видеть происходящее поверх резных подголовников и высоких париков, а Робер Эпинэ, расправив плечи, вышел на освещенное место у окна. В Алвасете ему сшили наряд в фамильных цветах и украсили золотыми молниями, так что теперь, с лихо подкрученными усами и решимостью в глазах, он походил на своего отца, как портрет, писанный с натуры. Эпинэ тронул рукоять фамильного кинжала, которого едва не лишился при штурме Барсовых Врат, — наверное, желая себя успокоить, — заправил за ухо седую прядь и заговорил: — Рад снова видеть вас, господа, после долгих лет изгнания. Граф Дорак, как здоровье ваших дочерей? Графиня Савиньяк, вы по-прежнему прекрасны... Не тот тон. Рокэ с трудом сдержал раздраженную гримасу. Зачем он распыляется, частит? Так начинать можно, когда тебя уже любят, когда ты излучаешь уверенность в себе и благожелательность, и люди ловят каждое твое слово, как солнце после холодной зимы. Совершенно не случай Эпинэ! Казалось, зрители оторопели, лишившись дара речи, и стал слышен стук градин по подоконнику. Карье переглянулся с кузенами Феншо, без слов спрашивая, видят ли они то же, что и он. Дорак открыл и закрыл рот. Даже Валмон изобразил на округлом лице какое-никакое удивление, и лишь графиня Савиньяк снисходительно сощурилась, словно заранее знала, что произойдет. Скрипнуло чье-то кресло... — Мерзавец! — старик Понси тяжело поднялся и указал на Эпинэ обвиняющим жестом. — Убийца! Тот побледнел и сник. Что? Чем возмущен Понси? Рокэ окинул взглядом лица, стараясь понять, что известно этим людям. Эпинэ явно знает, о чем речь. Почему же не предупредил, когда они обсуждали его чудесное появление перед дедовыми вассалами? — Мой сын погиб в Ренквахе! — Понси схватился за подлокотник. — Из-за вас! Из-за вашего бунта! Последнее слово старик почти выплюнул и уставился на Эпинэ с испепеляющей ненавистью. Как любезно было с его стороны разъяснить, в чем суть конфликта. Теперь Рокэ и сам припоминал, что Гастон Понси, кавалерийский полковник из корпуса Эмиля Савиньяка, был убит в стычке с заслоном Мориса Эр-При. Скверно... Но мятеж девяносто третьего — то прошлое, шлейф которого Эпинэ придется носить за собой всю жизнь. Он же не надеялся, что люди постесняются упрекнуть его этим? Пусть учится отвечать за грехи семьи и гасить чужой гнев. Сам. В таком деле заступаться — медвежья услуга. — Убийца! — Это был Арсен, — слабым голосом возразил Эпинэ. — Я всегда уважал вас и вашего отца, господин Первый маршал, — продолжал Понси, — но прощать смерть единственного сына продажному агарисскому псу? Да скорее солнце встанет на западе! — Откуда нам знать, что этот... герцог сам не переметнется к мятежникам? — поддержал его Дорак. — Уж лучше чума! — Позвольте, а что случилось с губернатором Мараном? — спросил Жан-Филипп Феншо. Закономерно. Понси бросил в воду камень, и от него во все стороны побежали круги. Скоро приемная превратится в базарную площадь, где все перекрикивают друг друга и правды не найти днем с огнем. Чем дольше будет мяться Эпинэ, тем тяжелее ему дастся уважение этих вельмож. Рохлю каждый захочет проверить на крепость. Ну же, действуй. Заговори им зубы, отвлеки или рявкни от души, чтобы они почуяли в тебе горячий нрав предков, только не позволяй превратить себя в жертву народного судилища. Вид у Робера Эпинэ стал до того беспомощный, что Рокэ захотелось его встряхнуть. Нет, лучше макнуть в фонтан. Не желая наблюдать за избиением великовозрастного младенца, Рокэ подошел к старику Понси, которого потряхивало от ярости, взял его под руку и усадил обратно в кресло. А когда тот повернул голову, чтобы возмутиться, Рокэ негромко сказал: — Не спешите проклинать его, генерал. Ваш внук Жиль обязан Роберу Эпинэ жизнью. Старик Понси ошарашенно заморгал, но не успел ничего спросить — зло зыркнув на Эпинэ, Рокэ вернулся к окну и на сей раз встал не на свету, в перекрестье всех взглядов, а у лазурной гардины. — Я понимаю, что по вине моей семьи в девяносто третьем многие потеряли своих родичей, — заговорил Эпинэ. — Это рана, которая никогда до конца не зарастет. Да, мы повели людей на смерть, отстаивая свою правду. Но мы умирали за нее и сами! Господа, я лишился в мятеже отца и старших братьев. Не было и дня в изгнании, когда я не скорбел бы по ним. И потому... я вернулся в Талиг не мстить, а заглаживать свои ошибки. Он говорил негромко и, кажется, был искренен. Выбрал среди зрителей одного — сконфуженного столь пристальным вниманием графа Маллэ, — обращался лишь к нему, больше ни на кого не отвлекаясь. Мало-помалу гул утихал. Карье и кузены Феншо обменялись скептическими взглядами, но решили послушать. Дорак хмурился. Тозачини поджимал губы. — ...В чем я раскаиваюсь, — продолжал Робер Эпинэ, и его голос звенел от подлинных чувств. — Но, господа, давайте похороним своих мертвецов. Пусть почивают в мире. Сейчас на наш общий порог пришла беда. Имя ей — разорение, голод, братоубийство. Остановим же их вместе! Я знаю, что взбунтовавшиеся дворяне среди прочего возмущены и тем, что его величество сделал наследником герцогства Альбина Марана. Я клянусь, что употреблю все силы, чтобы привести их к покорности. — Позвольте не поверить вам, — усмехнулся Валмон. — Неужели вы настолько самоотверженны, что станете наводить порядок на землях, которых вас лишили? Это же абсурд! Многие согласно закивали. Неудобный, но правильный вопрос — тем лучше, что его первым задал человек, с которым было заранее все условлено. — Нынешним утром я получил донесение, — выступил вперед Рокэ. — Третьего дня, после предательства замкового гарнизона, резиденция герцогов Эпинэ была взята мятежниками. Мой прознатчик докладывает, что к измене солдат подтолкнула жестокая расправа, которую учинил над престарелым Анри-Гийомом его племянник. В результате штурма погиб сам губернатор Маран, его жена, пятеро детей и кансилльер его величества граф Штанцлер, который прибыл, дабы возглавить мирные переговоры с вожаками мятежников. — Создатель! — ахнул кто-то. — После такого пощады им не будет! — вислоусый барончик у гобелена принялся искать на шее цепочку с эсперой. — Маркиза Эр-При находится в заложниках у графа Агиррэ, — продолжил Рокэ. — Таким образом, пока его величество не утвердил в правах наследования Жюстена Марана, у вас есть возможность повлиять на его выбор. — Я считаю делом чести освободить свою мать, — сказал Эпинэ. — Даже если никто из вас меня не поддержит, я отправлюсь к графу Агиррэ. Хотя бы меня сопровождал только мой паж! — Погодите, погодите... герцог, — улыбнулся Валмон. — Не спешите принимать скоропалительные решения. Думаю, никому здесь не нужно, чтобы Агиррэ столковался с вами, после того как мы вас отвергли. Карье фыркнул. У Эпинэ порозовели щеки. — Простите, господа, я вовсе не намеревался вас шантажировать своим переходом на сторону мятежников... Я ведь поклялся... — Уверен, никто здесь не заподозрил вас в столь нечистоплотной игре, — Валмон улыбнулся еще шире, почти оскалился. — Но я — циник, к тому же матерьялист, и клятвы производят на меня мало впечатления. Уж простите мне эту слабость. Господин Первый маршал, будьте любезны уточнить, какие именно силы вы собираетесь отдать под командование герцога Эпинэ? — Два полка стрелков и два — кавалеристов. Они были набраны в Кэналлоа, и за их верность я ручаюсь головой. Командующие ими полковники достойны высочайшего доверия. — Прекрасно, прекрасно. Я не сомневаюсь в выучке ваших солдат и офицеров, господин Первый маршал, но, увы, о боевой славе герцога Эпинэ мне ничего не известно. Не сочтите за оскорбление, если я спрошу: а справится ли он с обязанностями генерала? — В армии Талига я дослужился лишь до теньента, — сказал Эпинэ. — Этого, конечно, недостаточно, чтобы возглавить корпус. Но я с благодарностью приму советы графа Дорака или графа Понси, — он отвесил старикам полупоклоны, — если они любезно согласятся сопровождать меня в рейдах по провинции, несмотря на свой почтенный возраст. Дорак удовлетворенно крякнул. Но старика Понси оказалось не так просто задобрить: — Я приму решение только после разговора о Жиле. — Как пожелаете, сударь, — Эпинэ еще раз склонил перед ним голову. — После ужина я буду к вашим услугам. — Меня тешит видеть в наследнике Анри-Гийома такое здравомыслие, — произнес Валмон. И — будто по мановению волшебной палочки — все разом принялись осыпать Эпинэ комплиментами. Графиня Савиньяк сказала, что никогда не сомневалась в сыне Жозины. Кузены Феншо пожелали угостить его своим знаменитым вином. Карье отпустил шутку, Маллэ и Тозачини пригласили его в будущем году на оленью травлю. В ответ на все это дружелюбие Эпинэ только растерянно улыбался и благодарил, подтверждая впечатление о себе, как о покладистом малом, который будет плясать под дудку соседей. Рокэ послал Валмону благодарный взгляд — ушлый, блюдущий лишь свои интересы, тот стал для эпинцев флюгером, который всегда чует, куда ветер дует. — Жюстен — ничтожество! Хуже своего папаши! — пробасил Дорак. — Анри писал мне, что его, кроме карт и куртизанок, ничего не волнует! К Леворукому такого герцога! Рокэ кивнул. — От себя могу сказать, что Робер Эпинэ уже делом доказал свое желание действовать в интересах Талига. В письмах его величеству я сообщил, что своим героическим поступком на стенах Барсовых Врат он спас множество жизней, и попросил утвердить дарованное мной помилование. Разумеется, прибыв в столицу, я буду просить за герцога Эпинэ на личной аудиенции и надеюсь, что к тому времени он сам себя зарекомендует как усмиритель мятежа.