Забытый эдикт

Ружский дворец тонул в тишине. Не гомонили у портала грумы и кучера, подававшие экипажи придворным, не грохотали окованные железом колеса, не цокали копыта лошадей, не ударяли алебардами гвардейцы при виде короля. Картежники, которые убивали вечера в салоне Астрапа, отправились спать. Разошлись по каморкам музыканты, прикорнули на антресолях камеристки и пажи, свернулись в корзинках левретки. Лишь редкие дамы и кавалеры в полумасках, крадучись, пробирались к своим покоям, после того как вволю развлеклись в городе. Час между двумя и четырьмя пополуночи, мертвый час, был будто нарочно создан для тайных встреч. Подкрутив фитиль, Лионель поставил лампу на пол и нажал на каменный выступ. В стене тихо щелкнуло, плита отъехала в сторону, и снаружи ахнула женщина. Лионель замер, вглядываясь в сумрак. Он попал в сущую конуру, вдобавок загроможденную: размерами пять на шесть шагов, напротив хода стоит узенькая кушетка, слева — круглый стол с зеркалом и шкатулкой для девичьих мелочей, за ним черный горб сундука. — Как же вы испугали меня, сударь! — громким шепотом сообщила Аделаида Феншо-Тримэйн. Она вскочила с кушетки, плотнее запахивая на себе шаль. — Вы полностью одеты и даже не вытащили шпильки из волос, — Лионель перешагнул высокий порог, очутившись в будуаре, и задвинул плиту так, чтобы осталась только щель в палец шириной. — Следовательно, ждали визита. — Ждала, — согласилась Аделаида. — Ваша тетушка передала мне записку. Но вы все равно меня испугали. — Прошу прощения, сударыня, — произнес он без малейшего чувства. — Это было ненамеренно. Аделаида бросила на него неодобрительный взгляд. — Побудьте, пожалуйста, здесь. Я... я проверю, свободен ли путь. Она на цыпочках удалилась — лишь прошуршали напоследок юбки, и повис в воздухе шлейф простых вербеновых духов. Лионель с невольным любопытством оглядел комнату. Пол чисто выметен, покрывало без единой складки, ни тебе грязных платков и пуховок на столе, ни блюд из-под пирожных, какие валялись на каждом шагу в будуарах его прежних любовниц. Опрятная девушка, еще и с хорошей репутацией... Когда Лионель после семейного обеда у Рафиано попросил передать ей записку, глаза тетки потеплели. Наверняка решила, будто он имеет виды на эту бесприданницу. Еще и дядя подлил масла в огонь, проворчав: «Давно тебе пора жениться, молодой человек; куда только смотрит Арлетта?». — Пойдемте, сударь, — прошептала вернувшаяся Аделаида. Из будуара они вышли не в спальню или приемную, как предполагал Лионель, а в темный коридор. Видно, сестра генерала Феншо-Тримэйна не удостоилась больших апартаментов. Она провела его через музыкальную комнату, где Катарина совсем недавно играла на арфе, через зимний сад, наполненный удушливым ароматом орхидей, и гостиную с позабытыми на козетках романчиками. Затем осторожно открыла дверь в личную приемную королевы. Здесь было бы совсем темно, если бы не багряный свет догоравших в камине угольев. Лионель, который следовал за Аделаидой по пятам, застыл на месте, когда в кресле у каминной решетки всхрапнули. — Это Одетта Мэтьюс, — успокоила его Аделаида. — Сегодня ее дежурство. Не тревожьтесь, сударь, она будет спать — я добавила ей в вечерний отвар настоя воробьиного корня. Лионель кивнул, и они медленно пошли дальше. Из приемной — в кабинет, из кабинета — в крошечную столовую, где королева могла принять пищу в одиночестве. Лишь на пороге следующей комнаты Аделаида остановилась: — Ее величество побеседует с вами в молельне. Она придвинула к дверям стул на гнутых ножках и села сторожить, а Лионель вошел в святая святых. Единственная свеча горела перед ликом Октавии, которая простирала руку над колыбелью с новорожденным принцем. Капли талого воска стекали на ложе из камня, словно сиявшего изнутри. Золотой оклад иконы пламенел отраженным светом, а фрески из жития Октавии — прекрасные фрески работы самого Альбрехта Рихтера — в полумраке казались пятнами плесени. Взгляд Лионеля упал на Катарину. Опустившись на колени, она молилась, а с боков и со спины к ней подбирались тени грядущего, пока размытые, но оттого не менее зловещие. Сцена буквально просилась на холст: ночная часовня и женщина в белом, отороченном горностаем пеньюаре, с распущенными, пшенично-пепельными волосами — маленькая, хрупкая и беззащитная. Продумывала ли Катарина, какую позу принять, чтобы произвести на него нужное впечатление? Или все вышло случайно? Лионель замер у скамьи для фрейлин. Наконец Катарина встала с колен, повернулась к нему, и ее лицо озарила робкая улыбка. Лионель поклонился. — Как я рада вас видеть, граф, — она села на скамью, расправив подол, и указала ему на место рядом. — Пожалуйста, не стойте. Я лишилась всего и не собираюсь держать на ногах одного из последних оставшихся у меня друзей. — Вашему величеству многие сочувствуют, — Лионель хотел произнести это светско-вежливым тоном, но помимо воли вложил в слова истинное участие. — Однако лишь вы осмелились навестить меня, чтобы рассказать новости о моих непутевых братьях, — возразила Катарина. — Их будут судить уже завтра, ведь так? — Да, ваше величество. — И... каковы их шансы оправдаться? Лицо Лионеля стало бесстрастным. — Увы, невысоки. Я пока не вернулся к обязанностям капитана королевской гвардии, а потому имею мало возможностей узнать, о чем толкует господин обер-прокурор на советах, но ходят слухи, что он отыскал свидетеля, который подведет ваших братьев под топор палача. Катарина вздрогнула, приоткрыла рот — желая, но не смея вскрикнуть. Зажмурилась и несколько мгновений не шевелилась. — Кто может свидетельствовать против них? — прошептала она. — Какие-нибудь бродяги или подкупленные слуги? Чего стоит их слово против слова двух благородных дворян? — Не мне вам объяснять, ваше величество: не имеет значения, чей рот говорит, когда есть уши, готовые слушать. Ее веки сморщились, будто Катарина всеми силами сдерживала слезы. Лионель раньше не замечал большой любви между ней и братьями, но перед угрозой потерять последних родичей сестринские чувства могли и проснуться. — Неужели... — ее голос дрожал, — неужели я останусь совсем одна? Чтобы взойти на эшафот вслед за ними? Она скомкала горностаевую оторочку на груди, вцепилась в мех — настоящее, осязаемое напоминание о том, что еще жива. Дернулась, словно разглядела на каменном полу гадюку; с ее ноги слетела мягкая туфелька, и Лионель увидел ступню без чулка — аккуратную, белую, с трогательно поджатыми пальцами и матовыми ногтями. У него захватило дух, хотя он и старался не подать виду. Желание заключить эту ступню в свои ладони, чтобы не озябла, пробежало по жилам жаркой волной. — Он отнял у меня все, — Катарина повернулась к Октавии на иконе. — Детей, счастье, юность, красоту... А теперь настал черед братьев. Я останусь одна. И потом умру за преступление, которого не совершала, чтобы освободить место для племянницы Колиньяра, — ее губы задрожали, а голос оборвался. — Нет, — глухо возразил Лионель. Она спрятала лицо. Съежилась. Не играет — боится по-настоящему. — Катари?.. — детское имя само сорвалось с языка. Он потянул ее за руки, отнимая их от лица, заглянул в повлажневшие глаза и по очереди поцеловал кончики пальцев. Будь неладны перчатки! Сейчас лишь они отделяли его ладони от ладоней Катарины, но тепло ее кожи проникало сквозь шелк. Она оцепенела, затаила дыхание, и, пользуясь этим, Лионель уложил ее кисти, невесомые, полупрозрачные, себе на плечи: обопрись о меня. — Нет, мы не можем, — прошептала Катарина, но даже не попыталась отстраниться, а напротив — качнулась навстречу. Он привлек ее к себе, тихую и покорную, принялся целовать, как давно мечтал. Сорвал с рук перчатки, швырнул на пол и погладил скулы, щеки, шею под волосами, упиваясь нежностью кожи. Катарина вцепилась в его плечи и загнанно дышала. Ее губы разомкнулись, стоило ему лишь просяще толкнуться языком, и вся она обмякла, ослабела — если бы Лионель не поддерживал ее, наверное, так и упала бы навзничь. Воздушная, тонкокостная, легкая как птичка. — Ли, мой милый Ли, — выдохнула она. — Ты ведь по-прежнему меня любишь? Разве в такой момент кто-то ответил бы «Нет»? — Конечно. — Как тогда, в юности? Когда мы были помолвлены? — Еще сильнее, — сказал он неожиданно для себя. Катарина улыбнулась. Ее губы раскраснелись от поцелуев, щеки тронул румянец, а в глазах... о, прочесть выражение ее глаз не смог бы даже проницательнейший из людей. Облегчение? Торжество? Мстительная радость? Печаль по тому, что не случилось и не случится уже никогда? Что бы там ни было, пусть она хотя бы на время позабудет об этом. Лионель усадил Катарину боком себе на колени, заключил в кокон из рук, укрыл от всего. Она принадлежала ему, хотя пока сама о том не подозревала, ведь он владел ее тайной — страшной, смертельно опасной для королевы — и собирался беречь ее столько, сколько дней отмерит Создатель. Катарина доверчиво опустила голову ему на плечо, обдав ароматом волос. Он потянулся к жемчужной пуговице, которая скрепляла края пеньюара на груди. — Нет-нет, — она встрепенулась. — Пожалуйста, не надо. Я... больше не хороша. У него потемнело в глазах от пронзившей все тело нежности. До чего бесхитростное признание! Ни капли кокетства, ни капли похоти. Нет, сыграть такое нельзя. Она искренна с ним, совершенно точно — искренна. — Мне все равно, какая ты, Катари. Катарина родила троих детей, и пусть младенцев сразу же передавали на попечение кормилицам, ее кожа утратила девичью свежесть. Но важно ли было это — сейчас? Лионель касался ее — под мехами пеньюара, под батистом сорочки, — касался жадно, беспорядочно, желая сорвать с нее все тряпки, чтобы не мешались. Женщина, о которой он запретил себе мечтать десять лет назад, которая восемь лет назад стала женой короля и вознеслась на недосягаемую высоту, млела от его ласк: прикусывала нижнюю губу, чтобы не застонать, прижималась, ловила каждое движение, позволяла изучать себя, открывать себя, как сказочные заморские земли, — для него. Пальцами он дразнил ее соски, которые из-за проклятой сорочки не мог попробовать ртом. Ладонями вел вверх по ее бедрам и мечтал повторить этот путь губами. Целовал пахнущую жасмином шею, ощущая, как частит ее пульс и зарождаются в груди тихие стоны. Но когда его рука достигла промежности, Катарина отстранилась. Лионель посмотрел на нее с немым вопросом. Стыдится? Не хочет грешить в молельне? Боится, что их застанут? — Катари? Она встала, переступила с ноги на ногу, чтобы обрести равновесие, посмотрела на него, колеблясь. — Я привыкла, что это всегда больно и унизительно... — Вернись, Катари. Со мной будет иначе. Она по-птичьи кивнула. Задрала сорочку выше колен и оседлала его, решительная, отчаянная. Дернула завязки штанов дрожащей рукой, а когда ничего не вышло, смущенно улыбнулась. — Я ведь совсем не знаю, как раздевают мужчин. — Сейчас, — пробормотал Лионель. — Сейчас. Ему пришлось откинуться назад, что на скамье без спинки, откровенно говоря, было тем еще акробатическим трюком. Пришлось поддерживать Катарину, когда она утомлялась, приподнимать и опускать на себя, толкаться ей навстречу. У него выступил на лбу пот, совершенно пересохло во рту, разнылась поясница, но несмотря на все это, Лионель знал, что большего наслаждения не испытывал в жизни. Ее жар, ее мягкость и податливость воскрешали в нем то, что, казалось, давно отмерло: способность любить пылко и самоотверженно, как любят лишь в первый раз. Но разве Катарина не была его первой возлюбленной? Гибель отца возвела ледяную стену вокруг его сердца, а теперь лед осыпался сверкающей крошкой, и Лионель опасался заглядывать внутрь себя — просто наслаждался минутами украденной близости, не зная, получится ли у них с Катариной встретиться снова. — Мне так страшно, — прошептала Катарина, когда они уже отдыхали. — Колиньяр — точно гончая, что идет по кровавому следу. Он показал на Совете Меча мое письмо... — Не могу передать, как я раскаиваюсь в том, что просил тебя написать маркизе Эр-При. — Я ни в чем тебя не виню, ведь это не ты водил по бумаге моим пером. Я понимала, кому пишу, и соблюдала осторожность, но кто мог знать весной, что по осени Эпинэ вспыхнет? Кто мог знать, что кузен Робер вернется в Талиг? Конечно, теперь слова, которые раньше казались вполне невинными, звучат изменнически. Я так боюсь... Я готова клясться на Книге Ожидания, что никого не подстрекала к бунту, но он мне не поверит. А остальные поймут, что он не помилует меня, и сами промолчат. Я так боюсь, Ли... Если Колиньяр выдумает против меня еще какое-нибудь обвинение, меня никто, никто не защитит. Все отвернутся, как от прокаженной. — Я защищу тебя, Катари. Если понадобится, украду тебя из-под стражи. Хочешь, мы прямо сейчас уйдем из дворца вместе? — Я не сбегу, пока для меня еще не все потеряно. Буду сражаться до конца, — Катарина одарила его печальной улыбкой, как дитя, которое, само того не ведая, растравляет материнскую рану. — Но когда надежды не останется, я вспомню о тебе.