Забытый эдикт

— Какая честь, какая честь! — Иорам прижался к зарешеченному окошку в дверце кареты. — Доложу тебе, братец, нас с тобой сопровождает королевская гвардия, как настоящих принцев! Неужели его величество наконец-то перестал стыдиться своих родичей? Ги не ответил. Словно мало было того, что их, благороднейших из благородных (если не по крови, то по титулу уж точно), заковали в кандалы — к ним еще приставили конвой и надзирателя, который весь путь от Багерлее до Верховного Суда не спустит с них глаз. Теньент с черными усиками, сидевший напротив Ги, схватился за рукоять пистолета. Решил, что Иорам отопрет щеколду и рванет по переулкам? Сразу видно тюремную шавку! Будь они у короля в милости, этот хам первым бросил бы в грязь свой мундир с вышитым псом, чтобы братья королевы не замарали сапог. — Опустите шторку, сударь, — сказал теньент. — Вам запрещено выглядывать в окна и подавать людям снаружи знаки. Какие знаки? Кому? Неужели хоть кто-то рискнет их освободить? — О, здесь и Фосси! — объявил Иорам, не обращая на теньента внимания. — Вам запрещено, сударь! — громче повторил тот. Иорам с царственной небрежностью дернул плечом, но все-таки подчинился. Отпустил плотную занавесь, и в карете стало сумрачно. — Прошлым летом мы с Фосси недурно провели неделю за городом, — продолжил он светским тоном. Ги не удержался и фыркнул. Дом с купальнями в гальтарском стиле, светлый, уединенный — брат обставлял его по своему вкусу и приглашал погостить только любовников или ближайших друзей. Впрочем, часто первые переходили в разряд вторых, а о том, что вторые непременно становились первыми, не стоило и упоминать. Кому он теперь достанется? Жюстену Марану? То-то этого кретина повеселят статуэтки в спальне... Сердце забилось быстрее, будто возражало: «Я еще живо, мы с тобой живы, рано себя хоронить». Ги пробрал озноб, и он распрямил спину, чтобы отогнать страх. Это правда — они еще живы, но надолго ли? ...Их явились арестовывать поутру. Иорам еще спал, а Ги, разбуженный жаждой, завернулся в халат и выглянул из окна спальни. Небо было по-зимнему тусклым, ветер утих, и голые яблоневые ветви больше не скребли по карнизу, а из труб каданского посольства, у которого с лета подновляли фронтон, медленно поднимался дымок. В чаше фонтана посреди площади Леопарда посверкивал лед. Стражники, сменявшие друг друга у ворот особняка все то время, пока по делу о государственной измене Катарины велось дознание, перетаптывались возле костерка. Мимо пробежал мальчишка с кипой листков, сержант в бронзовом шлеме окликнул его и протянул медяк в уплату за свежий «Вестник Олларии». Ги почти уже отвернулся — по ногам тянуло, да и пустой желудок громко требовал завтрака, — когда послышался перестук копыт, и с улицы Голубей, миновав пепелище на месте резиденции Штанцлера, выехал отряд королевских гвардейцев. Их возглавлял Чарльз Давенпорт, а бок о бок с ним трясся на муле судейский чиновник. Ги будто примерз к полу. Он следил за процессией в черно-белых мундирах и безмолвно просил Создателя, чтобы они проскакали мимо, но Давенпорт спешился у костра и предъявил стражникам бумагу, — судя по мгновенно вытянувшимся физиономиям, приказ короля. С холодком внутри Ги наблюдал, как гвардеец стучит в ворота эфесом шпаги, как на шум торопится привратник Жанно, а под его башмаками похрустывает ледяная корка, как оба перекрикиваются, звучит роковое «Именем его величества!», и отряд въезжает во двор. Значит, покушение на Ивонн Маран провалилось... Слово «арест» Ги не произнес даже мысленно, но позвал камердинера и велел одеть себя в камзол фамильных цветов, будто собирался на Высокий Совет. ...В Багерлее им с братом отвели одни на двоих покои. Достаточно теплые и просторные, чтобы не оскорбить узников их ранга — в последние месяцы Ги стал особенно чувствителен к чужим знакам почтения. «Похоже, дознавателям плевать, сговоримся ли мы, — заметил Иорам, — выпытывать правду у нас не будут». Ги промолчал. Он никогда не терялся, если нужно было сострить в компании или поддержать шутку, но тогда язык отяжелел, не шевелился, как во снах, где с тобой происходит страшное, а ты не можешь позвать на помощь, потому что губы не слушаются, в легких не хватает воздуха, и голос тебя подводит. О, больше всего на свете Ги желал бы проснуться. Но их с Иорамом кошмар разворачивался наяву. Он страшился пыток. Он ждал добрых вестей. Вдруг Катарина сумеет вмешаться? Обрывал себя и криво усмехался — ради них сестрица и пальцем не шевельнет. Когда в королевской семье царил мир, Ги с Иорамом получали новые должности только по ходатайству Штанцлера, пусть земля ему будет пухом, что же говорить о нынешней черной полосе? Он мерил шагами камеру, метался из угла в угол и от стены до стены, пока на ступнях не вспухали мозоли. А выбившись из сил, застывал у зарешеченного окна и смотрел, как вороны копошатся в мусорной куче возле тюремной кухни. Считал удары колокола. Каждый день выспрашивал у истопника и брадобрея, о чем судачат в городе, но те отделывались сплетнями своего квартала. То не мог проглотить и куска хлеба, а то набрасывался на еду, точно голодный волк. Однажды послал за домоправителем на площадь Леопарда и за деньги, которые тот принес, велел тюремщику купить лучшего вина в ближайшем трактире. Упился до беспамятства и весь следующий день провалялся в постели, страдая от дурноты. Ни единой ночи в тюрьме Ги не спал спокойно. Ему снился человек в красной маске и красном балахоне, человек с остро заточенным топором. Он медленно приближался, и его маска широко ухмылялась, будто навечно срослась с кожей. Голосом короля он провозглашал: «Как много в вас крови, сударь. Жаль, что вся — не та. Кровь отравителей! Скверная кровь!». Ги опускал взгляд на красный помост, на свой красный камзол и штанины, пятился от палача, но под ногами чавкало, перед глазами рябили мухи, горло забивал запах ржавчины, а колени слабели. Он отшатывался, но его ловила за плечи матушка, давно мертвая, способная убить и свести с ума верным снадобьем. Она впивалась в его плоть костлявыми пальцами, хрипло смеялась в затылок и повторяла: «Скверная кровь! Мэтр, сделайте ему кровопускание!». В первый раз от этого сна Ги едва не обмочился. Во второй раз Иорам разбудил его, как только услышал стоны. Он проснулся рывком, но ужас неохотно выпускал из леденящих объятий того, кто в них угодил. Ги лежал, часто дыша, таращился в черный потолок, пока в груди мало-помалу успокаивалось сердце. Иорам заставил его встать, подвел к камину, стащил сырую от пота рубашку и разложил ее просушиться на кресле, а сам принялся растирать трясущегося Ги полотенцем, будто дитя, после чего укутал в халат на лебяжьем пуху. «Неужели тебе ни чуточки не страшно?» — спросил Ги, отогревшись. «Пока нет, — пожал плечами Иорам. — Я надеюсь на чудо. Но если его не случится и нас с тобой приговорят к казни, я испугаюсь так, что ты еще успеешь покраснеть за меня». Наверное, Иорам имел в виду не совсем то, что сказал. Или даже — совсем не то. Но извлекать вторые смыслы из-под шелухи слов Ги сейчас было не под силу. Он отстранился, уронил голову на грудь, чтобы не смотреть брату в лицо. Возможно ли, что он, маршал Южной армии (хоть и в отставке), человек, который всегда пекся о репутации семьи, старался быть мужественным, смелым, на деле оказался хлипче Иорама, чья изнеженность бесила его с детских лет? ...Его допросили лишь раз. Ги готовился спорить, гордо терпеть оскорбления, но седой коротышка сперва извинился за то, что вынужден подвергнуть столь бесчестной процедуре самого графа Ариго, а затем предложил располагаться в кресле со всем удобством. Он рассеянно полюбопытствовал, где многоуважаемый граф был второго числа месяца Осенних Молний. Ги ответил, что не покидал своего особняка после Совета Меча, когда заседали по вопросу взбунтовавшейся Эпинэ (и караул у ворот — тому свидетели). Дознаватель покивал, спросил, не знаком ли многоуважаемый граф с кондитером Бьянчини или кондитером Коньотолло, и, выслушав сухое «нет», сказал, что больше не вправе надоедать столь высокородной особе своими расспросами. Тюремщики вернули Ги в камеру. Показания Иорама их не заинтересовали вовсе. «Похоже, у Колиньяра нет никаких доказательств против нас, — говорил Ги за ужином. — Король не позволит нас судить! Его терпение лопнуло!» От облегчения ему хотелось смеяться, щеки пылали, будто в лихорадке. Но Иорам на его доводы лишь сдержанно улыбнулся. «Боюсь, если бы у Колиньяра не было против нас никаких доказательств, он постарался бы их заполучить, пока мы в тюрьме». «На то, чтобы пытать дворянина, требуется особое разрешение короля! — Ги с жаром стукнул по столу пустым кубком. — А король не дал его! Ему не нужно, чтобы имя Катарины трепали на улицах. Как бы там ни было, но она пока еще его жена. Допрос был простой формальностью, скоро нас отпустят!» «Я бы поостерегся тешить себя надеждами». ...Заблуждения Ги рассеялись лишь утром, когда их отвели к кузнецу — заковать в кандалы, перед тем как везти на суд. Площадь Справедливости (в народе прозванная «Бражной» из-за пьянствовавших вечерами студентов) заполнили люди. Ги не сразу это осознал — лишь отметил, что лошади в упряжке замедлили шаг, да возница ругнулся, — но когда его оглушил гул голосов, волей-неволей пришлось очнуться. Он потянулся к занавеси, и теньент с вышитым на мундире псом рявкнул: — Не сметь! Ги оторопел. Никогда в жизни к нему не обращались подобным образом. Впрочем, каких еще манер ждать от тюремщика? Ги бросил на теньента презрительный взгляд и прислушался к шуму снаружи, раз уж посмотреть, что там происходит, ему не позволили. Лицо Иорама тоже застыло. — Ко-ро-ле-ва! — выкрикивал с десяток недовольных. — Сво-бо-ду ко-ро-ле-ве! — вразнобой с первыми кричали другие. — Прочь шлюху и ее семейку! — разнесся над людским ропотом зычный женский голос. — К позорному столбу девку! Пусть кается! — Королева никогда нас не обирала! Гвардейцы расчищали им дорогу и не позволяли толпе приблизиться, взяв карету в живое кольцо. Судя по брани, в ход против самых напористых уже пошли алебарды. Заржала лошадь, и сразу же кто-то истошно завизжал. Наконец колеса замерли, тряска прекратилась. В дверцу постучали условным стуком. Ги напрягся. Вдруг их сейчас отобьют под ликующие вопли горожан? Что тогда делать? Не сводя с арестантов глаз, теньент отпер щеколду, одна его рука по-прежнему касалась пистолета за поясом. В карету хлынули свет, морозный воздух, шум и запах жареных пирожков — уличные торговцы своего не упускали. — Прошу выходить! Первый — граф Ариго! — скомандовал вытянувшийся у подножки Иоганн-Йозеф Мевен. На его перевязи, ножнах и эфесе шпаги сияли рубины, черно-белый мундир был расшит золотом. В левой руке он держал церемониальный жезл с Победителем Дракона, вполне способный сойти за дубинку. Значит, их конвой возглавлял капитан личной королевской гвардии при всех регалиях. Иорам был прав — свита, как у принцев! Звякнув цепью, Ги спрыгнул на булыжники, и разлетевшийся за спиной плащ окутал его теплом собольего меха. Карета остановилась перед крыльцом Верховного Суда у статуи Виниции — черты ее белокаменного лица сгладили дожди, но медяница на шее по-прежнему грозила прохожим ядовитыми зубами. Ги вскинул подбородок повыше, завертел головой, стараясь разглядеть, кто собрался на площади. Увы, белые лошади гвардейцев и клячи, запряженные в тюремную колымагу, да и она сама загораживали почти весь обзор. Одно ясно — людей было много. Может, сотня, может, две — они высовывались даже из окон соседних домов, вопили, махали руками. Отдельные выкрики слились в многоголосый рев, едва горожане увидели его, но Ги не обманывался: имени «Ариго» здесь не звучало. Оллария не воспылала к ним с Иорамом любовью только за то, что их посадили в тюрьму. О нет. Людей привела к Верховному Суду, куда должен был заявиться король, другая нужда. Неужели Ивонн и ее милейший дядюшка допекли бедноту настолько, что они рады вступиться даже за вельмож, которые всю жизнь плевали на народные беды? Пешие гвардейцы придвинулись к Ги, зажали его плечами с боков. И вдруг, уловив их опаску, он, в кандалах, безоружный, не имевший особого влияния даже среди сторонников, что уж говорить о дворе в целом, ощутил себя почти всемогущим. — Посторонитесь, я не собираюсь удирать, господа, — бросил Ги сиплым от долгого молчания голосом. — Клянусь честью! Гвардейцы нехотя расступились. Ги запрокинул голову и глянул вверх так жадно, словно желал украсть кусочек тусклого зимнего неба. Его заколотило — не от страха, не от холода, а от иррациональной уверенности в себе, острого чувства, что гвардейцы боятся его, Ги Ариго, толпы и того, что он мог натворить с ее помощью. Хотя откуда бы взяться этой уверенности? Ну не обольщался же Ги, что люди на площади ему подчинятся? Правда, не обольщался? — Прошу внутрь, граф! — прикрикнул от кареты Мевен. — Не заставляйте ждать его величество и господ судей! «Значит, король уже здесь. Все слышит... Но сам к подданным не снизошел». Мысль едва забрезжила, но медлить дальше было нельзя. Есть зрители — быть и зрелищу, и если король не собирается уважить крикунов, почему бы не показать себя рядом с ним в более выгодном свете? Ги взбежал по ступеням крыльца впереди своих конвоиров, обернулся и, приветствуя толпу, поднял руки — чтобы как можно больше людей разглядело цепи и кандалы. Рев усилился — будто на поверхности воды взбурлила пена. Гвардейцы замешкались лишь на миг, их лица вспыхнули гневом, но Ги был быстрее — он шагнул в услужливо распахнутые двери, так и не позволив никому оскорбить себя действием.