Забытый эдикт

Будущее сулило мало веселья, однако Ги переступил порог зала суда с улыбкой на устах. По пятам его преследовали гвардейцы, — грохоча сапогами, они перешли на трусцу, когда он лишь шагал шире обычного. Гонят, будто он бежит, будто ему найдется куда бежать, о Создатель! Тонкие стекла едва приглушали шум площади. Снаружи по-прежнему роптали недовольные, только теперь к гулу толпы примешивались свистки стражников. Видно, король все-таки услышал горожан — и отнюдь не в том смысле, на который они рассчитывали. — Ваше величество! Граф Ариго доставлен! — Фосси щелкнул каблуками. О да. Только доставленный опередил своих конвоиров на добрый десяток бье. Ги бросил на Фосси взгляд через плечо. Статный, ладно сложенный, со светлыми «бараньими» кудрями — если увидел одну пассию Иорама, считай, видел их всех. Он легко знакомился со своими приторными красавчиками в театрах, трактирах, на дворцовых приемах и так же легко расставался, будто в каждом искал известный лишь ему идеал, но не находил. Фердинанд — теперь Ги рассмотрел на помосте в самом высоком кресле его массивную фигуру — милостиво кивнул, и Фосси с незнакомым гвардейцем застыли у дубовых дверей, взяв алебарды на караул. Как дворянину и брату королевы, приговор Ги мог вынести лишь король, опираясь на мнение своих советников. Именно они расположились за длинным столом с бумагами. Лучи по-зимнему скупого солнца освещали господ министров со спины: тессория Креденьи, похожего на усталую лошадь, супрема Придда в запудренном добела парике, главу секретной службы Рафиано с насмешливо сощуренными глазами, румяного от полнокровия кардинала Берхайма. Преемник Штанцлера на посту кансилльера Энталь Кракл смотрел на Ги строго и значительно, как выскочка, который искренне упивается своей властью. Экстерриор Сабве и его брат, обер-прокурор Колиньяр, склонившись друг к другу, тихо перешептывались. Геренций Гогенлоэ-ур-Адлерберг кашлял в платок. За столом не хватало лишь Первого маршала Алвы и адмирала Альмейды, но эти двое никогда не жаловали Ги, так что, наверное, и к лучшему, что их нет. Двери в зал суда снова открылись, чтобы впустить Иорама. Гвардейцы вели его под руки, очевидно, побаиваясь, что этот арестант тоже выкинет какой-нибудь фортель перед толпой. Последним вошел Мевен — и встал рядом с королем, которого обязан был заслонить грудью в случае покушения. — Ваше величество! Граф Энтраг доставлен! Ги с Иорамом усадили на черную скамью у стены, а впереди двое гвардейцев скрестили алебарды. Сколько предосторожностей! Еще бы в клетку посадили, как бешеных псов... — Начинайте, господин супрем, — произнес король. Придд с равнодушным лицом подошел к кафедре, обитой зеленым сукном. Слева от него расположился Колиньяр, место справа занял носатый парнишка в шапочке законника. Это что, их защитник? До чего же неказист и молод. Интересно, он хотя бы доучился? Будет удивительно, если птенчик выдавит из себя хоть слово наперекор Колиньяру. — Ваше величество, ваше высокопреосвященство, господа, — ничего не выражающим тоном начал Придд, — мы собрались здесь, чтобы рассмотреть обвинения против его сиятельства графа Ариго и его сиятельства графа Энтрага, а затем сообразно законам дворянской чести и Кодексу государя Франциска рассудить, действительно ли вышеназванные особы совершили приписываемые им преступления. Из уважения к их происхождению и родству с ее величеством королевой заседание проводится без публики. Священный долг высоких судей, как лиц, облеченных королевским доверием, руководствоваться справедливостью и беспристрастностью, дабы в конце слушаний дать его величеству наилучший совет, как поступить с подсудимыми... В углу заскребли перьями секретари, скрипнула под кем-то половица. Смелость оставила Ги, как поутру оставляет пропойцу хмельной дурман. Он до последнего не желал верить, что суд случится, но действительность неумолимо сминала иллюзии, и пока разум отрицал, что их с Иорамом ждет неблагоприятный исход, его телесная оболочка ясно ощущала дыхание близкой смерти. Сердце налилось тяжестью, засосало под ложечкой. Пора было подумать о том, что Ги старательно гнал от себя все утро. Как много известно Колиньяру? Пожалуй, ответ на этот вопрос не заставит себя ждать. — ...Вы можете отвечать на вопросы, можете молчать, — Придд обращался уже к ним с Иорамом. — Присягните, что будете говорить правду и примете вынесенный приговор со смирением и спокойствием. По знаку кардинала от стены напротив отделился клирик в черной сутане. Он пересек зал, остановился у скамьи подсудимых и опустил на колени Ги Книгу Ожидания в переплете из черной кожи. Разумеется, он не стал бы каяться, даже если присягнул бы на Эсператии, которую чтил с детства, но ладонь на чужую святыню возложил без малейшего трепета: — Клянусь. Клирик опустил Книгу Ожидания на колени к Иораму, и тот повторил высоким от волнения голосом: — Клянусь. Клирик с Книгой Ожидания теперь приблизился к Колиньяру. — Присягаете ли вы, что не испытываете к подсудимым личной вражды, обвиняете их лишь по велению долга и руководствуясь законом и справедливостью? — спросил Придд. — Клянусь. — Высокий Суд слушает вас. Колиньяр прочистил горло, встал в позу полководца, с которого рисуют парадный портрет, и начал: — Несмотря на то, что по вине подсудимых моей племяннице, герцогине Маран-Эпинэ, была нанесена тяжелейшая душевная рана, а сама она едва не погибла... — Пока не доказанной вине, — заметил Придд. Колиньяр пропустил его слова мимо ушей. — Несмотря на то, что они посягнули на самое святое для каждого талигойца — нашего сюзерена и главу олларианской церкви, я буду полностью непредвзят, господа. Моей целью является не месть, не сведение счетов, а восстановление попранной справедливости. Итак. Граф Ариго и граф Энтраг обвиняются в хладнокровном, заранее спланированном покушении на жизнь нашего государя, заговоре против королевской власти, оскорблении величества, исполнении обрядов эсператистской веры. Отдельно графу Ариго вменяется в вину злонамеренное пренебрежение должностными обязанностями на посту маршала Южной армии, что привело к набегам саграннских варваров, разорению и смертям добрых жителей Варасты. Отдельно графу Энтрагу вменяется в вину недоносительство о готовящемся мятеже в Эпинэ и покрывательство изменнических замыслов своей венценосной сестры. Под конец речи у Ги даже разнылись зубы. Что и говорить, звучал список внушительно. Если их осудят — наберется на пару весьма затейливых казней. Он посмотрел на Иорама: братец побледнел, но пока крепился. — Подсудимый граф Ариго, признаете ли вы себя виновным в вышеназванных преступлениях полностью или частично? — спросил Придд. — Нет, не признаю, — ответил Ги громко. — Подсудимый граф Энтраг, признаете ли вы себя виновным в вышеназванных преступлениях полностью или частично? — Н-нет. Тело Иорама сотрясла дрожь, и при взгляде на его бледное лицо внутри Ги что-то болезненно сжалось. Что с ним? Представил себе четвертование? В карете ведь держался так браво. Краем глаза Ги уловил презрительную усмешку Фернана Сабве и придвинулся к брату — закрыть его, спрятать ото всех. Звякнула цепь, они соприкоснулись плечами — и Иорам приник к нему, как к единственной опоре на этой земле. Оба застыли, боясь разорвать прикосновение, потому что не только Ги сейчас поддерживал Иорама, но и наоборот, — рядом с братом, который нуждался в нем, Ги чудесным образом обретал веру в себя. Они походили на два сообщающихся сосуда: когда в одном прибывало смелости, пустоту в другом заполнял страх. Ги понимал, что это бессмысленно, но вообразил, как толкает к Иораму часть своей силы, чтобы уравнять соотношение незримых субстанций. В зале суда им было не на кого рассчитывать, кроме друг друга. Никто из королевских министров не питал к братьям опальной королевы теплых чувств. Фердинанд все равно что похоронил их. Кракл способен лишь благодарно лизать королю руки, Придд промолчит, кардинал Берхайм постарается забыть, что они родня по линии Борнов. Креденьи и Гогенлоэ поддакнут вторым голосом тем, кто выступает громче всех. Рафиано слишком умен, чтобы в одиночку выступать против королевского совета. О Сабве нечего и упоминать. Ги с Иорамом обречены. Но... не может же быть, чтобы совсем все пропало? Ведь не может?.. Суд, тем временем, вершился своим чередом: — Господину защитнику есть что сказать? — носатый адвокат замотал головой, и Придд, поморщившись, продолжил: — Внесите в протокол, что защитник отказался от вступительного слова. Высокий Суд просит господина обвинителя предъявить доказательства совершенных подсудимыми преступлений, начиная с наитягчайшего. — Я повинуюсь процедуре, — Колиньяр поклонился королю. — Какое же преступление может быть страшнее, чем покушение на жизнь законного монарха, создателева помазанника? Тем более, исполненное не своими руками, а подло, со змеиным коварством, пользуясь наивностью чистого существа?! Невинной девушки?! Это деяние не достойно мужчин! Впрочем, а являются ли граф Ариго и граф Энтраг мужчинами? Я сильно сомневаюсь... — Господин обвинитель, Высокий Суд просит вас воздержаться от отвлеченных замечаний, — произнес Придд. Колиньяр, уже хватанувший воздуха для новой тирады, осекся и метнул в него гневный взгляд — все равно что хлестнул плетью морские волны, Придду его гримасы были безразличны. — Стало быть, первым я берусь доказать, что подсудимый граф Ариго и подсудимый граф Энтраг действительно пытались убить его величество, — продолжил Колиньяр спокойнее. — Пусть войдет первый свидетель, Оливер Бэтхерст, сын Патрика и Джорджины Бэтхерст с улицы Точильщиков! В стене, которую подпирал плечом клирик, растворилась неприметная дверца, и чинуша с вышитой на кафтане медяницей завел мальчишку лет пятнадцати. Тот был одет в чистые, хоть и заношенные куртку и штаны, в руках мял надорский берет с красным узелком на макушке. Издали бросалось в глаза, что его веки воспалены от недосыпания, а лицо — мучнисто-бело, будто он редко бывает на солнце. Мальчишка окинул настороженным взглядом судей в мехах, золоте и париках, гвардейцев с алебардами, неподвижного, как хищная рыба в засаде, супрема, Ги с Иорамом на скамье подсудимых и гордого собой Колиньяра. Невольно попятился, но дверца в спасительный коридор уже закрылась. Осознав, что выхода нет и, хочешь не хочешь, придется давать показания, он остолбенел. — Знаешь его? — прошептал Ги. Иорам качнул головой. — Смелее, молодой человек! — покровительственно бросил Колиньяр. — Тому, кто говорит правду, в Талиге нечего бояться! Его величество желает выслушать твои показания. На горле мальчика дернулся кадык, он пригладил соломенные волосы и неохотно подошел к кафедре обвинителя. Дождавшись, пока клирик приведет его к присяге, Колиньяр спросил: — У кого ты служишь, юный Бэтхерст? — Я... — он замялся. — Ну же, смелее, здесь никто не собирается тебя порицать. — У госпожи Финн, что содержит дом под красным фонарем возле «Острой шпоры», ваша милость. За столом судей кашлянул Гогенлоэ. Рафиано переглянулся с Берхаймом, и тот заговорил: — Господин обвинитель... гхм... уместно ли призывать в свидетели эту заблудшую овцу? К чему мы в конце концов придем, если всякое дитя сточной канавы начнет чернить благородного дворянина? Бэтхерст набычился и обвел сборище взглядом исподлобья. — Ваше высокопреосвященство! — вскинулся Колиньяр. — Не гласит ли Книга Ожидания, что и богач во златых одеждах может лгать, и нищий в лохмотьях может говорить истину? Что глупец тот, кто закроет глаза и заткнет уши, не пожелав внимать честному? — Верно, верно. Но все же нужно различать... — Пусть свидетельствует, — сказал король. Кардинал умолк, а Колиньяр торжествующе улыбнулся. — Юный Бэтхерст, знаешь ли ты подсудимых? По жесту Колиньяра гвардейцы развели алебарды в стороны, чтобы мальчишка смог хорошенько рассмотреть Ги с Иорамом. — Это хозяева дома на площади Леопарда, — ответил он через губу. — Госпожа Финн называла их братьями королевы. — Когда ты впервые увидел их вблизи? — Восемнадцатого Летних Скал, ваша милость. — Поразительно точная дата для столь давнего события. Почему ты запомнил этот день? — Тогда звонили колокола. Кардинал дуба дал. Госпожа Финн радовалась, что скоро в столицу съедутся епископы, дорогие клиенты... Фернан Сабве придушенно хохотнул. Креденьи тоже не сдержал смешка. — Что взять с погрязшей в пороке женщины, — прокомментировал Колиньяр. — Расскажи, при каких обстоятельствах ты встретился с подсудимыми? — Днем к госпоже Финн явился человек. — Кто-то из них? — Нет, ваша милость. Старый. Сказал, что вечером в доме на площади Леопарда нужны две дюжины девушек. Заплатил хорошо. Сразу кутерьма такая поднялась, пыль столбом. Все принялись друг дружку завивать, платья чистить, я замучился бегать в лавку Пирса то за лентами, то за перчатками... — Суд обойдется без этих подробностей. Как в число девушек затесался ты? — Нас с Томми всегда берут, когда большой выезд, ваша милость. Губы Рафиано дрогнули — должно быть, его, как и Ги, позабавило, что шлюхи и высшая знать описывают свой быт одинаковыми словами. — Ты знал, зачем едешь? Бэтхерст оттопырил губу и посмотрел на Колиньяра, как на идиота. — Не кривляйся, а отвечай перед судом! — тот покраснел. — Знал, — буркнул Бэтхерст. — Развлекать гостей. Ги всмотрелся в его лицо с белесыми ресницами и редкими прыщами. Хоть убей, но он не помнил мальчишку! С Колиньяра, конечно, сталось бы привести ложного свидетеля, но в день, когда Дорак отправился на тот свет, Ги был сам не свой от счастья, так что вполне мог просто упустить из виду какую-то потаскушку. Но зачем его вызвали давать показания? Чтобы настроить королевский совет против них с Иорамом? Стоило ли стараться... — Следовательно, граф Ариго и граф Энтраг устроили у себя дома прием, — объявил Колиньяр, обращаясь к королю и его министрам, — вернее даже — оргию, когда вся Оллария оплакивала его высокопреосвященство кардинала Сильвестра. Это, разумеется, не преступление. Но плевок в лицо нравственности и яркий штрих к портрету наших подсудимых. — Господин обвинитель, Высокий Суд просит вас воздержаться от отвлеченных замечаний, — напомнил о себе Придд. — Как скажете, господин супрем, — Колиньяр опять повернулся к мальчишке. — Можешь ли ты назвать гостей приема, юный Бэтхерст? — Нет, ваша милость. Они были в масках. — Граф Ариго и граф Энтраг тоже? — Да, ваша милость. — Как же ты тогда опознал их сейчас? — Перед приемом они проверяли, все ли готово. Еще без масок... Вот я и запомнил. — Похвальная наблюдательность. Но вернемся к гостям приема. Не слыхал ли ты каких-нибудь имен, юный Бэтхерст? — Нет, ваша милость. — Может, титулы? Может, кому-то из гостей были оказаны особые почести? — Да, ваша милость. Двоих этот господин, — мальчишка указал на Ги пальцем с обгрызенным ногтем, — вышел встречать на крыльцо и сам проводил в альков. Одного из них он называл «герцогом». У Ги отлила кровь от лица так резко, что зашумело в ушах. Онемели ладони. Казалось, даже воздух в легких мгновенно выстыл. Он вдруг понял, к чему ведет Колиньяр — ведет неуклонно, неумолимо, как борзая собака, которая гонит зайца вперед, отрезая ему все лазейки бежать. Нет. Неправда. Нет-нет-нет, они не могут, не могут ведь... — Опиши их, юный Бэтхерст, — Колиньяр буквально лучился довольством. — Один повыше, черноволосый. Другой ниже и щуплый. Одеты очень богато, — мальчишка пожал плечами. — Не знаю, что еще, ваша милость. — В какие цвета? — Черный и синий, ваша милость. И камни в украшениях синие. Колиньяр бросил на короля многозначительный взгляд. — Что было дальше? — Они сели втроем. Потом один пошел танцевать с какой-то дамой, а этот господин, — палец мальчишки снова указал на Ги, — остался с черноволосым. — Ложь! — выкрикнул Ги, не в силах больше это слушать. — Подсудимый граф Ариго, выскажетесь, когда наступит ваша очередь, — произнес Придд. — А если снова нарушите процедуру, вас лишат права говорить и дальше будут судить как бессловесного. Мальчишка набычился еще сильнее. — Ты знаешь, о чем они беседовали, юный Бэтхерст? — продолжал Колиньяр, как ни в чем не бывало. — Да, ваша милость. Я увидел в соседнем алькове блюдо с пирожными и решил перекусить. Там было хорошо все слышно. — Перескажи их разговор. — Я не помню точных слов... Но они говорили о том, что корона способна погубить выскочку, и что судьба расчистит дорогу достойным. А потом этот господин попросил у гостя яд.