Забытый эдикт

Когда Ги вывели из здания Верховного Суда, площадь была пуста. Под карнизами и коньками крыш клубилась тьма. Обитатели судейских кварталов спали, отгородившись толстыми ставнями, не буянили даже выпивохи- студенты, а может, их разогнала стража — нечего, мол, досаждать королю своими воплями. Ударил мороз, и наледь на булыжниках посверкивала в свете почти полной луны. Насвистывая кабацкую песенку, кучер проверял постромки у колымаги, которая доставит Ги с Иорамом в тюрьму. Уже не в Багерлее — в старую мрачную Занху, где из стен сочится вода, и мокрицы ползают по замшелой кладке. В руках у гвардейцев потрескивали факелы, плюясь во все стороны искрами. Пламя вспыхивало на золотом позументе, пуговицах, эфесах шпаг. Ги крепко держали чуть выше кандалов — теперь о том, чтобы устроить с конвоирами догонялки, не могло быть и речи. Он с сипом втянул в себя холодный воздух, а выдохнул облачко пара, пошатнулся — ноги больше не желали держать, будто знали, что ходить по земле им осталось недолго. Сердце стучало под кожей. В горле побулькивало — то ли непролитые слезы, то ли тошнота. — Замерз как собака, — пожаловался Фосси. — Заскочим на обратном пути в «Веселого бергера» — пропустить по стаканчику? — А как же, — отозвался молодой Лоу — он только весной покинул Лаик. — Меня подавальщица Стина звала наведываться почаще. Грех обижать красотку! Фосси хохотнул. Остальные зафыркали. — Можем ехать, господа! — объявил наблюдавший за кучером Мевен. — По коням! Ги поволокли с крыльца, протащили по скользким булыжникам — он не успевал перебирать ногами за конвоирами — и бросили в карету, так что он рухнул коленями на грязный пол. Еще немного, и вовсе растянулся бы, разбил нос. Утром Ги это просто взбесило бы, но теперь гордость рассыпалась трухой, как глыба мягкого мела, по которой целый день били молотом. Под потолком горел масляный фонарь. Ги зажмурился от резанувшего глаза света, нащупал край сиденья непослушной рукой и, звякнув цепью, поднялся. Вовремя — в карету таким же манером втолкнули Иорама. Дверца захлопнулась. Знакомый теньент с черными усиками задвинул щеколду, опустил ладонь на рукоять пистолета и уставился на них, ловя малейшее поползновение к бегству. ...«Господин защитник желает задать вопросы свидетелю?» — спросил Придд, когда юный Бэтхерст закончил рассказ. «Нет, господин супрем», — промямлил юнец в шапочке законника. Какой из него адвокат? Одно название. «Ваш свидетель лжет! — закричал Ги. — Он говорит то, за что ему заплатили! Я никогда не хотел убивать короля. Никогда! Если бы он действительно слышал мой разговор с герцогом Алва, то знал бы это!» Разумеется, Придд в самых канцелярских выражениях велел ему заткнуться. Колиньяр покачал головой и с приторно-отеческой улыбкой отпустил мальчишку. На Фердинанда Ги боялся даже смотреть. Вторым давал показания хурий, обнаруживший в особняке Ариго тайный ход, который оканчивался под беседкой заброшенного дома через два квартала. Третьим — извозчик. Не тот, кто доставил Ги с Иорамом в Певанское предместье к аптекарю Петеру, а тот, с кем они добрались на улицу Тюльпанов, чтобы отдать горничной бонбоньерку с отравленными орехами. Затем Колиньяр зачитал королю и его министрам признание горничной, раз уж «мерзавка отошла в мир иной, а посему не в состоянии предстать перед Высоким Судом». Девушка не назвала их имен, не описала наружности, но сообщила, что за неизвестного кондитера замолвил словечко ее жених Себастьен Шоне, актер из труппы «Пересмешника». А Шоне, которого никто не догадался услать в Урготеллу с бродячими комедиантами, сразу указал на младшего брата графа Ариго. «Я готов признаться, — в отчаянии сказал Ги. — Я действительно устроил, чтобы отрава попала к девице Маран. Но моей мишенью была лишь она! Она — и больше никто!» «Ваша трусость перед приговором вполне понятна, — хмыкнул Колиньяр. — Не только перед приговором его величества, а и перед приговором истории, которая заклеймит вас как подлецов и неудачливых цареубийц. Я не позволю вам откреститься от этой славы, господа». «Вы просто обеляете свою племянницу, — прошипел Ги. — Кто поручится, что она не знала о секрете орешков и не предложила их королю с умыслом?» «Подсудимый граф Ариго, Высокий Суд выносит вам последнее предупреждение...» Ги мог лезть из кожи вон, но обвинение по этому пункту уже считалось доказанным. Свидетели сменяли друг друга. Слуги, посыльные, ищейки. Офицеры Южной армии с жалобами на Ги. Эпинские трактирщики, выбалтывавшие все о тайных встречах и «благотворительности» Иорама. И с каждым новым вопросом Колиньяра, с каждым новым ответом его подпевал казалось, что из могильной ямы, предназначенной для них с братом, выбрасывали на поверхность еще лопату земли. Колиньяр отыскал даже Мадлен Дамарк — актрису, которая притворялась Катариной то перед одним, то перед другим влюбленным юнцом. Дураки верили, что к ним снизошла настоящая королева — когда та не могла и шагу ступить из дворца без надзора кардинальских шпионок. «Какая мерзость! — Колиньяр патетически воздел руку. — Порочить имя нашего государя, подпитывая неблаговидные сплетни, бросать тень на его репутацию и на репутацию наследника престола, рисковать будущим династии ради своих мелких интрижек! Что это — если не государственная измена?!» Потрясение слушателей было столь глубоко, что даже Придд забыл призвать обер-прокурора к порядку. «Зачем нам это? — возразил Ги. — Неужели вы не понимаете, что нам в последнюю очередь нужно компрометировать сестру? Мы — семья! От ее величества зависело наше благосостояние!» «Но вы платили этой лицедейке, сударь!» — ответил Колиньяр, окинув Мадлен брезгливым взглядом. «Не по своей воле...» «А по чьей же?» Иорам ткнул его локтем под ребра, но Ги уже было не до осторожности — решалось, как им умереть, закатные твари! Будь он проклят, если позволит Колиньяру навесить себе на шею еще один неподъемный камешек. «По воле покойного кансилльера, который завладел нашими личными бумагами и шантажировал нас». «Граф Штанцлер погиб на королевской службе, до последнего вздоха исполняя свой долг! — возмутился Колиньяр. — Мы никогда не были друзьями, но даже я отдаю ему должное. Стыдитесь произносить вслух имя этого государственного мужа, не то что возводить на него поклепы! Я уже молчу, что перекладывать свою вину на покойника, который не может за себя заступиться, — попросту гнусно. Вашему пониманию, очевидно, недоступны подобные материи!» «Подсудимый граф Ариго, Высокий Суд лишает вас права говорить. Господин обвинитель, следуйте процедуре, иначе мне придется ходатайствовать перед его величеством о замене вас на более сдержанного человека». ...Пожалуй, единственное, до чего Колиньяр не докопался, — это тайна их с Катариной происхождения. Возможно, потому что мэтр Капотта будто сквозь землю провалился еще в начале лета, о чем им с тревогой сообщил Штанцлер. Или потому что дневники матушки сгорели вместе с особняком на улице Голубей. Как бы там ни было — следовало поблагодарить за это судьбу. Они с Иорамом умрут, как благородные дворяне, а не ублюдки ментора, обманом заполучившие графский титул. — Жаль, что его величество распорядился конфисковать все наше имущество, — из прострации Ги вырвал голос брата. — С каким удовольствием я составил бы завещание и отписал бы некоторые безделушки старым знакомым! К примеру, кагетская маска с козлиными рогами премило смотрелась бы в гостиной графини Рокслей. А золотая чаша с обнаженными эвротами украсила бы стол нашего кузена кардинала. — Что? — Ги уставился на него, словно на сумасшедшего. Их ждет казнь — королю осталось только назначить дату. Какие маски? Какие чаши?! — Весьма похвально, что ты, братец, уже мыслями отдалился от мирской суеты и теперь печешься только о душе, — продолжал Иорам. — Но я пока не достиг такого просветления, и потому меня очень печалит, что король лишил нас напоследок возможности поразвлечься. — Что ты несешь, — Ги против воли улыбнулся. Иорам улыбнулся в ответ. В свете фонаря его лицо приобрело желтушный оттенок — Ги знал, что на самом деле оно мертвенно-бело, как в зале суда. Под льдисто-голубыми глазами залегли тени, светлые волосы, которых со дня ареста не касались щипцы куафера, обвисли неопрятными прядями. Его страх на суде был до того очевиден, что временами Ги думал: еще немного, и воздух сгустится, уплотнится вокруг них, этот испуг станет осязаемым, окутает их удушающим облаком. Иорам не произнес и слова в свою защиту, а сейчас его хватает на то, чтобы шутить? Теньент напротив кашлянул. Похоже, его так и подмывало запретить разговоры двум странным узникам, останавливало лишь то, что он не имел такого приказа. Звякнув цепью, Ги протянул руку и накрыл ладонью холодные пальцы Иорама. Горло отчего-то свело. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, а тем более произнести «Спасибо». Сидел, не шевелясь, пока под веками все сильнее пекло. Интересно, как повела бы себя Катарина, если бы их план удался? Если бы Ивонн Маран умерла, а король не пустился бы во все тяжкие, вспомнив о законной жене? Отблагодарила бы? Или притворилась бы, что их заслуги здесь нет? Интересно, попыталась ли она хоть что-то для них сделать? Ну, хотя бы помолилась в своей часовне?.. Потому что если верный ответ на его вопросы «Нет», то, выходит, Ги разменял на пустые амбиции свою жизнь и жизнь единственного человека, которому он был по-настоящему дорог. Тюремная колымага грохотала колесами на мерзлой грязи, перескакивала через ухабы, скрипела. Цокали копыта лошадей, верхом на которых опасных преступников сопровождали королевские гвардейцы. За зарешеченным окном постепенно серело. Слишком рано для зимнего рассвета, или он совсем утратил чувство времени? Ги повернулся. На Олларию падал снег, и тюремная колымага — Ги не видел, но знал это — прокладывала на тонком белом покрове две черные полосы.