Забытый эдикт

Земля поседела от инея, под копытами Карбо похрустывала стерня. Над соломенными крышами справа поднималось солнце, окрашивая дым очагов в зловещий багрянец, зато роща слева оставалась сумрачной, будто ночь застряла в подлеске и никак не могла отцепить от траурных юбок колючки, державшие ее против воли. Голые ветви каштанов — Робер помнил их в зелени и в цвету — сгибались под ветром, когда из переплетения черного выпорхнула ворона, огласила окрестности долгим «Кар» и, петляя, полетела к замку. Дом, который Робер покинул без малого шесть лет назад, чтобы познать поражение. Дом, куда отец и братья вернулись в гробах. Надеялся ли он, неупокоенным духом шатаясь по Агарису, что еще хоть раз увидит эти стены и башни? Что опять перемахнет через мелкий, но быстрый Жолле на спине резвого скакуна? Дыхание Робера сбилось, и он придержал за узду каракового полумориска — дар Алвы, один из многих, включая свободу и жизнь. Воспоминания накатывали, будто волны: толкали Робера в грудь, тревожа сердце, пригибали к земле, брызгали соленой водой в лицо, и он смаргивал, потому что от вида знакомых мест пекло глаза. Здесь, у валуна «Спящий Медведь», они с Сержем подрались, как пьяные возчики, за право танцевать с хорошенькой Жаклин Пуэн, а потом прятали от матери синяки и покрасневшие костяшки. Здесь, в душистом стогу, Робер провел ночь с Аньетт, дочкой кухарки. За низкой каменной оградой искал кладбищенскую лошадь. Слушал соловьев. Собирал для кузины маковый букет. Выслеживал зайца с непоседой Конди и вычесывал репьи из его шерсти... — Герцог! — окликнул маршал Дорак. — Вернитесь! Нас заметили! Робер вздрогнул. Научится ли он когда-нибудь откликаться на титул, который должен был достаться отцу и только отцу? — Простите, я задумался, граф! — отозвался он, поворачивая коня. Маршал Дорак остановил своего жеребца посреди скошенного луга и теперь осматривался, приложив ладонь козырьком ко лбу. Рядом знаменосцы уперли в землю древки пяти стягов: Победителя Дракона, иноходцев Эпинэ, борзых Дораков и двух черно-синих полотнищ с эмблемами кэналлийских полков. Разумеется, ходить в бой под фамильным гербом было уже давно не принято, но маршал счел, что в условиях мятежа и неразберихи, когда сосед выступает против соседа, уместно заранее обозначить, кто ты. Позади офицеров шеренгами выстроились черно-белые солдаты. Вороны на их беретах пылали отраженным солнцем, в руках каждый держал по мушкету с тонким штыком. Красуясь, с флангов пехоту защищали кавалеристы с гусиными плюмажами на шляпах. В хвосте колонны, перед обозом, волы тащили дюжину гаубиц. Особняком двигались гайифские пушкари, которые подчинялись теньенту Ламбросу из Неванты, — их пленили еще в Барсовых Вратах и пообещали отпустить без выкупа, если они послужат на благо Талига. Увиденное Роберу понравилось: пусть войско было небольшим, зато дисциплинированным и выглядело вполне прилично. В Рафиане Алва дал ему под командование четыре полка — два стрелковых и два кавалерийских, — но сейчас Робера сопровождала ровно половина от этих людей. На Крионском тракте они с графом Понси почли за лучшее разделиться — старый генерал, так и не простивший бунтовщикам-сюзеренам смерть единственного сына, отправился усмирять Ариго, а Робер с маршалом Дораком повернул в родное герцогство. В его распоряжении осталось полторы тысячи ветеранов Кагетской кампании, и он искренне полагал: этого более чем достаточно, чтобы рассеять банды вчерашних пахарей и пастухов. Тем временем в замковой стене поднялась решетка и по свеженастеленному мосту — прежний, видно, сгорел вместе с воротами — проскакал юноша с белым флагом. Пока он мчал по лугу, Робер успел вернуться к маршалу Дораку. — Я Робер, последний внук герцога Анри-Гийома Эпинэ! Кто вы такой и кого представляете? Кто дерзнул незаконно присвоить дом моих предков? Глаза юноши округлились, но он ответил без запинки: — Я Жюльен, наследник барона Горуа. Замок Эпинэ сейчас занят силами моего эра, графа Агиррэ. Он спрашивает, с какими намерениями вы явились, господа. — Передайте своему эру, что Первый маршал Алва уполномочил нас предложить ему сдаться, — ответил Робер гладко, словно был сыном и внуком королевских герольдов. — Пусть освободит маркизу Эр-При, которую держит в заложницах, и велит своим подчиненным сложить оружие. В случае отказа мы с графом Дораком прибегнем к силе. Если в полдень люди Агиррэ не капитулируют, я прикажу пушкарям открыть огонь. Горуа смерил Робера взглядом, в котором мешались опаска и уважение. Пожалуй, палить из гаубиц по родовому гнезду, где против воли удерживают твою мать, осмелится не каждый, но пусть лучше Агиррэ сочтет его головорезом без страха и совести, чем вечно колеблющимся тюфяком. Робер надеялся, что исполнять угрозу ему не придется. — Неплохо, герцог, — хмыкнул Дорак, глядя вслед посланцу, который галопом несся к мосту. — Бьюсь об заклад, Агиррэ сейчас замечется — что лисица с подпаленным хвостом. Он-то ждал королевских войск с севера, не с юга! А тут мы, как снег на голову. Еще и гербом Эпинэ трясем. Впору подумать, что сынок Альбина очнулся от спячки. Ан нет, — Дорак довольно рассмеялся. — Ну, пускай помозгует, как ему быть дальше. Мы подождем. В походе его слух словно исцелился, и сам Дорак помолодел. Он уже не гремел во всю мощь своих легких — говорил чуть громче, чем следовало, а может, это ветер уносил его бас, щадя уши Робера. — Я опасаюсь за мать, — сказал он. — Не стоит, — отрезал Дорак. — Ничего он эрэа Жозефине не сделает, пока мы у стен. — У матери слабое сердце. Что, если Агиррэ потребует свободный проход для себя и своих бандитов, угрожая ее жизни? Она может этого не перенести. — Не думайте о нем худо. Он кто угодно, но не мерзавец, способный спрятаться за спину больной женщины. Робер пожал плечами. Он помнил Дени Агиррэ весельчаком и заядлым охотником, но какой тот человек, не смог бы сказать. Они не дружили. Сложно завести друзей дома, если сразу после Лаик отправляешься служить в Торку. Да и годы прошли... Что же, оставалось только положиться на мнение Дорака — он-то знал весь цвет дворянства Эпинэ едва ли не с пеленок. Солдатам не велели разбивать лагерь — лишь зажечь костры, чтобы могли позавтракать, не откладывая мушкетов. Вдруг повстанцы надумают дать бой? Когда от походных котелков потянуло кашей на солонине, Робер решил объехать окрестности и осмотреться. Он взял с собой десяток кавалеристов, и они прокатились по деревне, держась вдали от замковых пушек. Робер заглядывал за плетни и ограды, привставал в стременах. Живут ли люди на захваченной мятежниками земле? Остался ли у них скот? Много ли свежих могил на погосте? Он пытался понять, что привело сюда Агиррэ. Только ли желание пощипать губернаторские владения? Или... как бы наивно это ни звучало, кроме жажды поживы, им руководило еще что-нибудь? Наблюдения озадачили Робера только сильнее. Много лачуг опустело, и оттуда, естественно, вынесли все подчистую, но те, где возились крестьяне, как будто не разорили. Впрочем, при виде всадников люди прятались, заносили горшки в дома и сгоняли кур в сараи — разумная мера для смутного времени, — так что судить, насколько они обнищали, было сложно. Но все-таки крестьяне жили, занимались хозяйством. Значит, им было что есть. Робер свернул в поля, свита последовала за ним. Землю здесь вытоптали, через равные промежутки виднелись кострища и ямки там, где вбивали колья палаток, в овражке нашлась и колода для рубки туш. На этом месте стоял лагерем Агиррэ, когда осаждал Альбина Марана. Стоял не день и не два... И, казалось бы, то, что его фуражиры не вымели у деревенских жителей припасы до последнего колоска, должно было внушить к Агиррэ симпатию, но Робер не мог отделаться от подозрений. Он давно перестал верить в благородство войны и в великодушие завоевателей, кем бы они ни были. Он знал, что графство Агиррэ не богато. Откуда тогда взялись деньги на прокорм его людей? Как Агиррэ удержал их от грабежа? Посланец из замка наведывался еще трижды. Агиррэ дотошно выяснял, имеют ли они с Дораком право выдавать помилования (нет, не имеют), и выторговывал для себя наиболее выгодные условия капитуляции, как, например, чтобы у его вояк не отнимали полученные в бою трофеи. Робер согласился, если только речь не шла о фамильных реликвиях и письмах. Он хотел обойтись без крови, пока это возможно, а перетряхивание солдатских пожитков и приказ расстаться с тем, что они уже считают своим, неизбежно окончится дракой. Не самое справедливое решение — особенно, если ограбили тебя, — но лучшего Робер не придумал. Когда золотая стрелка на часах маршала Дорака миновала цифру десять, решетка в замковой стене поползла вверх. По мосту цепочкой потянулись люди Агиррэ. Разномастные, как плоды с яблони-дичка: кто в дедовой кирасе, кто с аркебузой времен Двадцатилетней, кто поперек себя шире, кто щеголеват, а чей нос покраснел от возлияний. «Я хочу, чтоб вы возглавили дворян, которые выступят против Маранов», — сказал Алва Роберу во внутреннем дворике Барсовых Врат. Но теперь все переменилось, и он принимал у побежденных без боя повстанцев их оружие. Дени Агиррэ, высокий и крепкий, с лихо встопорщенными усами (по которым в столице сразу отличали эпинцев), шел первым, как и подобало вожаку. Он приблизился к Роберу, швырнул под копыта Карбо свою шпагу и, сорвав шляпу, опустился на колени, но головы не склонил. Соратники последовали его примеру. Ветер трепал плащи всех мыслимых цветов и узоров, лохматил черные, седые шевелюры. Сцена напоминала картинку к рыцарскому роману, где вассалы приносили присягу вернувшемуся из ссылки сюзерену. Когда последняя шпага упала на кучу, звякнув гардой о гарду, Карбо испуганно попятился — он был еще молод и норовист. Наверное, Роберу стоило успокоить коня и окинуть повстанцев из седла надменным взглядом, но притворяться было противно его натуре. Он спрыгнул на землю. Разве он, такой же непрощенный повстанец, имел право взирать на Агиррэ и его людей сверху вниз? — Господа, я глубоко тронут тем, что вы рискнули своим положением и даже жизнью, чтобы восстановить меня в правах... — голос Робера прервался. Сколько раз в Агарисе, где о сваи причала плескалось лазурное море, по улицам сновали торговцы с корзинами ароматных дынь, а из трактиров доносился запах крабьей похлебки, Робер внушал себе, что в Талиге он никому не нужен. Спорил с Альдо и Матильдой о том, что они, реликты прежних эпох, должны кануть в небытие вместе с Золотой Анаксией и Великой Талигойей. Уходил развеяться в ночь, загадывая сам себе «После Весеннего Излома непременно наймусь учителем фехтования к негоциантскому сынку...». Знал бы он, как все в действительности! — Когда оруженосец сказал мне, что отряд у стен возглавляет истинный герцог Эпинэ, я не поверил, — заговорил Агиррэ. — Отругал мальчишку, чуть не приказал выпороть. Но теперь я вижу, что он не ошибся. Герцог! Моя семья всегда была верна вашей! Вспомните разрубленный перстень на нашем гербе. Для меня сдаться вам — честь! Горло Робера сдавило невидимым обручем. Ради него?.. Ради него все эти люди преступили закон. Выказали неповиновение королю... — Встаньте, господа, — сказал он через силу. Они поднялись, отряхивая штанины. Все взгляды были прикованы к Роберу, все ждали его дальнейших слов, но он совершенно растерялся. Маршал Дорак наблюдал за ними с всезнающей усмешкой. — Герцог, — наконец заговорил молодой дворянин за левым плечом Агиррэ, — как вышло, что вы выступаете под флагом с Победителем Дракона? Неужели король помиловал вас? Вопрос встретили одобрительным гулом. — Нет, — ответил Робер. — Пока нет. Но герцог Алва обещал похлопотать перед его величеством о моем помиловании, если я сумею призвать вас к порядку. В Олларии не хотят кровопролития. У его величества и тессория нет средств на полноценную военную кампанию, а значит, они охотно пойдут на разумные уступки. Уладить вопрос Эпинэ миром — в наших общих интересах. — Мы никогда не покоримся сынку Альбина! — выкрикнул сухопарый молодчик с повязкой на лбу. — Небось тоже будет тянуть из нас деньги на дядюшкину Резервную армию! — Кровосос! — Ничтожество! — Господа, давайте не будем злословить о покойнике и о моем кузене, который еще никак себя не зарекомендовал, — не слишком уверенно произнес Робер. — Я полагаюсь на мудрость его величества. Определяя судьбу Эпинэ, он примет наилучшее решение. Агиррэ окинул его взглядом, значения которого Робер не понял, затем покосился на маршала Дорака и странно улыбнулся. — Ведь вы знаете его лучше всех нас, как же вам не полагаться на его мудрость, герцог.