Забытый эдикт

Робер взял с собой стрелковую роту — капитуляция капитуляцией, а угодить в плен к захватившим родной замок повстанцам ему не улыбалось. Прочих солдат оставил на лугу вместе с обозом и пушкарями. Прежде чем вести свою маленькую армию внутрь, следовало взглянуть, в каком состоянии казармы. Он поручил сержанту, которого частенько видел рядом с Ричардом Окделлом в Саграннах, охранять отданные шпаги и направился к мосту, ведя Карбо в поводу. Цепи, подъемный механизм и кладка у ворот почернели от гари, во рву валялись обугленные доски. Действительно, был пожар. Не при штурме ли? Алва, кажется, упоминал, что замковый гарнизон сам открыл ворота осаждающим. Что-то здесь не сходилось, но Робер не стал расспрашивать Агиррэ — Если Жозина жива, он им все простит, а если нет, то ему будет уже не до подробностей, как пал Эпинэ. Жозину он увидел первой. Она ринулась с крыльца навстречу Роберу, а за ней по пятам, подобрав юбки, заторопились Жанна и Мари. Платье из сизого атласа — дань трауру — раздувалось от бега у нее за спиной, закинутую на волосы вуаль трепал ветер. Служанки повторяли: «Постойте, хозяюшка!» и «Вам вредно, хозяюшка!», утирали рукавами полные, разрумянившиеся лица, но Жозина лишь прибавляла шагу. Со стороны казалось, будто две неуклюжие гусыни догоняют голубку. У Робера защемило в груди. Он выпустил поводья Карбо и бросился к ней, не чуя под ногами земли. Хотел склониться, поцеловать руку, но она первой стиснула его в объятьях, прижалась щекой к кирасе. — Ты совсем седая, Жозина, — прошептал Робер, гладя ее спину и плечи. — У тебя тоже седина, — с трудом разобрал он сквозь всхлипы. На них таращились из всех окон и всех дверей. Белые чепцы, бурые юбки, нагрудники из вываренной кожи, алые ливреи с иноходцами, серая ряса... У конюшни тер глаза морщинистый, как печеное яблоко, Роже, облаивали незнакомцев собаки. Рядом с кухонной пристройкой женщины прятали лица в фартуках. Жанна и Мари, верные материны камеристки, плакали, не таясь. — Ты вернулся, Ро, — Жозина отстранилась, лишь чтобы обхватить ладонями в перчатках его лицо, всмотрелась, как в самое дорогое сокровище. Ее щеки были мокры от слез. — Вернулся навсегда? — Да, — ответил Робер. — Что бы ни решил король в Олларии, бежать я не стану. Он давал слово — себе и ей, слово, которое сдерживают или умирают. После убийства Мильжи, после разговора с Алвой в Барсовых Вратах, после желчного письма Альдо путь в Агарис был Роберу заказан. Даже если нет — с него довольно скитаний. Жить на милостыню Эсперадора недостойно мужчины и дворянина, а когда ты не уважаешь себя, даже прекраснейший из городов покажется гнилым болотом. Нет, жалкой доли иждивенца Робер уже нахлебался. У него есть обязательства — хотя бы перед Жозиной, что за годы вдовства превратилась в тень самой себя. Сколько раз он устремлялся мыслями к Мэллит. Даже к Коломбе Хейл! Отчего же так редко вспоминал о собственной матери? Каково ей было жить под одной крышей с дедом, который устроил мятеж, погубивший ее мужа и сыновей? Каково ей было сносить приторную, ядовитую жалость Амалии и злорадство Альбина, которые хозяйничали в ее доме, точно наглые крысы? Маршал Дорак прочистил горло. Похоже, долго наблюдать душещипательные сцены было ему не по нутру. Он огляделся и, найдя подходящую жертву, рявкнул так, что во дворе заметалось эхо, а со стены вспорхнули голуби: — Ну-с, Агиррэ! Докладывайте, сколько человек у вас в строю! Кто чем вооружен! Сколько фуража! Что вы там мямлите? А?! Позвать сюда капитана замкового гарнизона! Пока ошалелые повстанцы отчитывались перед тугим на ухо стариком, Робер с Жозиной отошли к часовне. Не затронутая штурмом, она осталась такой же, как при помолвке Арсена, — белые скругленные стены, дверь с иноходцами, над крышей игрушечный купол и звезда о семи лучах. Зимнее солнце играло в витраже: вспыхивали золотом молнии на мече святого Адриана, пунцовела сорочка, и тянули серые лапы твари из Лабиринта, куда он спустился следом за побратимом. Жозина достала платок, промокнула глаза. Свободной рукой она сжимала ладонь Робера, будто боялась, что он растворится, стоит ей лишь отвернуться. — Там их могилы, — сказала Жозина. — Пойдем. В часовне было светло и холодно. Солнце проникало внутрь сквозь цветные стекла, и на белом полу полупрозрачный Чезаре Марикьяре заносил меч, преклонял колени перед анаксом Эрнани, листал книгу, поднимал цепочку с эсперой в вытянутых руках и опять заносил меч, но уже во главе святого воинства, отражая набег северных варваров. Витражи собирали после Двадцатилетней, и мастер, чтобы польстить именитому заказчику, придал врагам Чезаре сходство с разгромленными дриксами и гаунау. Сколько же раз они с Мишелем и Сержем играли в битву при Хербсте! Сколько раз тянули соломинки, кому быть предателем Пеллотом... Жозина остановилась у лестницы в склеп, позади скамей с бархатными подушечками. Робер взял свечу, горевшую перед образом святой Женевьев, и первым спустился в промозглую тьму, где спали вечным сном его предки и родичи. — Тело кансилльера я отправила в Олларию с почетным эскортом. Пусть видят, что мы чтим обычаи, — Жозина говорила тихо, но эхо добавляло ее голосу торжественный отзвук. — А остальные все здесь. Твой дед. Отец. Братья. Альбин и Амалия. Мы ненавидели друг друга при жизни, но теперь... теперь мне нечего с ними делить. А их дети и вовсе ни в чем не виноваты. Создатель! И на убийство маленьких кузенов Агиррэ тоже пошел ради «истинного герцога»? Робер поднял свечу повыше, и из темноты прорисовались белые, дышавшие холодом надгробия. Жозина вытянула руку. Повинуясь ее жесту, он приблизился к плитам, поверх которых лежали букеты из ветвей кипариса, гвоздик и иммортелей. Звук шагов отражался от низкого свода так гулко, будто ступал не человек, а каменный истукан. Робер остановился у последнего надгробия, на котором был высечен их фамильный герб, сдвинул цветы и прочел: Арсен, сын Мориса 8 Л.М. 359-5 В.ВЛ. 393 К.С. Si acuero ut fulgur gladium meum et arripuerit iudicium manus mea reddam ultionem hostibus meis et his qui oderunt me retribuam. На следующих надгробиях успели вырезать только даты и имена, за барельефы мастер еще не брался. — Даже семилетнего мальчика... — Робер не верил глазам. — За что? Это Агиррэ велел с ними расправиться? — Не знаю, — печально ответила Жозина. — Он очень разозлился... ну, или изобразил злость, а потом приказал повесить убийц. Наверное, солдаты совсем обезумели от вида крови... Я тоже виновата. Нужно было распорядиться, чтобы детей привели ко мне, когда все началось, но я не подумала, — она помолчала и добавила: — Хорошо, что Амалия их не пережила. От того, как спокойно она произнесла последние слова, Робера пробил озноб. Он резко развернулся, и свечной огонек на огарке затрепетал, чуть не угас. Мертвые еще дождутся положенных почестей, но мать пока жива и нуждается в нем! — Жозина... Как ты уцелела? На ее ресницах блеснули слезы, и она снова достала платок. — Той ночью я проснулась от шума. Позвала Мари и Жанну, а они забаррикадировали дверь. Я сперва даже не поняла зачем, такая глупая... Вот что значит истинная верность! Он обязательно поблагодарит этих женщин, когда разберется с самыми срочными делами. — Солдаты... наши, из Эпинэ, — продолжала мать, — бегали по лестницам, кричали. Всех охватила паника... Мари сказала, Альбин... он испугался, что кансилльер приехал лишить его прав на герцогство, и убил эра Гийома, пока тот не продиктовал новое завещание... А гарнизон прослышал и взбунтовался. Мы сидели втроем, не зная, что происходит, кто одержал верх, кто остался жив... Слушали крики и выстрелы, — ее передернуло. — А вышли из заточения только следующим вечером, когда граф Агиррэ дал слово дворянина, что нам не причинят вреда. — Он ведь сдержал его? — Да, — ответила мать так, будто для нее это не имело ровно никакого значения. — Ро, я никогда не думала, что война однажды придет в мой дом. Робер накрыл рукой ее худенькое плечо. Хотел бы он пообещать, что все самое страшное уже позади, но правда ли это? Не явятся ли к Излому королевские драгуны, чтобы арестовать его? За обедом, который кэналлийские офицеры разделили с повстанцами, беседа не складывалась. Сэц-Арижи косились на полковника Бадильо и полковника Камачо, будто ждали, что те вот-вот выхватят из-за поясов пистолеты и прострелят им животы. Маршал Дорак хмурился. Леон Дюварри, племянник Ноэля Гайара, кромсал утиную грудку так остервенело, будто воображал на ее месте грудь своего злейшего врага. Впрочем, аппетит разлитое в воздухе напряжение никому не отбило: слуги с траурными лентами на рукавах сновали между столовой и кухней, принося новые блюда с дичью, ковриги хлеба, круги сыра и кувшины, полные вина. Робер отбывал пытку в дедовом кресле с герцогской короной — это чудище из ноймарского дуба украсили резьбой и инкрустациями, чтобы нельзя было ни опустить руки на подлокотники, ни, разомлев от снеди, откинуться на спинку. Жозина не сводила с Робера теплого взгляда, под которым стыд за то, что он так редко вспоминал о ней в Агарисе, жег изнутри огнем. Когда с трапезой покончили, Робер поднялся из-за стола: — Граф Агиррэ, я хотел бы побеседовать с вами. Маршал Дорак посмотрел на них с плохо скрываемым любопытством, но промолчал — на людях они старательно отыгрывали, что Робер — главный в отряде. Агиррэ вскочил. — К вашим услугам, мой герцог! — Пройдемте в... — Робер растерянно оглянулся. Не приглашать же его в свои прежние комнаты. Вдруг Амалия повелела вынести оттуда все до последней дощечки? — Приемная эра Гийома в вашем распоряжении, мой герцог! — поспешил на помощь коротышка слева от Агиррэ. Кажется, новый капитан замкового гарнизона. — Благодарю вас, сударь. Пойдемте, граф. Замок был ему одновременно не знаком и знаком до дрожи, как женщина, которую ты любил, на чьем теле изучил каждую родинку, но после разлуки все в ней тебе ново, все непривычно. На деревянных панелях темнели прямоугольники там, где раньше висели портреты. Робер сомневался, что кто-то из вояк Агиррэ позарился на холст с маршалом Шарло или маршалом Рене, — наверное, это мать приказала спрятать картины, чтобы их ненароком не повредили. Серебряные канделябры и вазы тоже убрали с глаз долой. Реквизированы на нужды повстанцев или об их сохранности тоже позаботились? А половицы под аркой по-прежнему скрипят... По-прежнему в оконной раме торчит ржавый гвоздик. Робер, не задумываясь, поднял ногу, чтобы переступить слишком высокий порог и застыл, как дурак, от ударившего в голову осознания — вот теперь-то он дома. В приемной деда могли бы с удобством разместиться с полсотни человек. Ее будто нарочно создали для военных советов: широкие столы, кресла в полотняных чехлах, огромная люстра и без числа мелких шандалов, на стене подробная карта провинции. Робер прошелся перед ней, размышляя, как бы начать разговор. Агиррэ, которому он не предложил сесть, замер у дровяного ящичка: на лице ни беспокойства, ни страха, одно вежливое ожидание. — Не стану тратить время на многословные вступления, — Робер остановился и прямо посмотрел на него. — Есть законы войны. Никто не осудит вас, если вы поднимете руку на мужчину и воина, который способен за себя постоять. А есть бессмысленная жестокость, и убийство пятерых отпрысков графа Марана из числа таковых. Агиррэ выслушал эту речь с полным самообладанием. Лишь усы над верхней губой едва шевельнулись в намеке на терпеливую улыбку. — Эрэа Жозефина сказала, вы велели вздернуть убийц, но я допускаю, что ей просто не открыли всей правды. Граф, признайтесь мне, как на исповеди: с Маранами расправились по вашему приказу? — Пока я могу признаться лишь в том, что ваши вопросы ставят меня в тупик, герцог. — Почему? Что проще — ответить, приказывали вы убить детей или нет? — Пока мы кисли в грязи перед стенами, каждый успел пожелать Альбину и всем его выродкам отправиться в Закат, и не по разу. Я никогда не пресекал такие разговоры, потому что — зачем? Солдаты, которые ненавидят, лучше воюют. Но вдруг кто-то истолковал мое молчание по-своему? Откуда мне знать? — Если мы с вами хотим, чтобы в Олларии нас считали людьми, а не взбесившимися псами, — продолжил Робер, — нам следует придерживаться общепринятых устоев. Впредь подобное недопустимо. — В Олларии? — Агиррэ усмехнулся. — Позвольте, герцог, но какое нам с вами дело до Олларии? «Нам с вами» он выделил голосом. Робер весь подобрался. — Не понимаю вас, граф. — Скорее, не доверяете, — сказал Агиррэ. — Что же, тогда я выражусь яснее. В середине лета ко мне прибыл молодой человек — рыжий, одетый по агарисской моде, богатый, как Леворукий. Кое-что мне предложил... Смекаете, чей это был посланец? К слову, он до сих пор сопровождает меня. Следит, чтобы я не свернул на правильную дорожку. Пол под ногами покачнулся, в висках у Робера забился пульс. Гоган! Агиррэ подкуплен гоганами. Значит, он на стороне Альдо?! Похоже, судьба не желает выпускать Робера из своих когтей, не дает забыть о предательстве, сталкивая их с Альдо лбами. Достославный Енниоль и его брат банкир имеют в Эпинэ свои интересы. Так вот откуда у повстанцев деньги, откуда припасы, откуда все... Но как же так вышло? Почему, пока Робер еще был в Агарисе, Альдо ни словом не обмолвился о том, что назревает в Талиге? Или... гоганы прибегли к этому варианту, уже когда поняли, что с Кагетой ничего не выйдет? Когда он, Робер, перешел на сторону Алвы?! От открывшейся правды шла кругом голова. — То есть, — подытожил Робер вслух, — вы, граф, восстали, чтобы надеть корону на Альдо Ракана? — Нет, — лицо Агиррэ ожесточилось. — Мы, герцог, восстали ради себя. Только ради себя! Но когда его высочество Альдо предложил руку помощи, никто из нас ее не оттолкнул. — И сколько же вас? — спросил Робер слабым голосом. — Много, — зло улыбнулся Агиррэ. — Но вас это как будто не радует? Разве вы не друг принца? — Друг, — возразил Робер бездумно. — Тогда располагайте нами, как самим собой. Позволите вопрос? Вы упомянули, что представляете герцога Алва, который отправился в столицу... Значит ли это, что он тоже в заговоре?