Забытый эдикт

За полхорны от Шевр-эр-Аржан над виноградниками возник багряный отсвет. Следом ветер принес запах дыма, и Гильермо Айора обернулся в седле. — Впереди пожар, соберано. Рокэ кивнул — алое свечение в ночном небе было заметно издали. Перед беженцами и Валмоновыми разъездами, в городках, на постоялых дворах, — словом, среди людей он изображал простого вояку, которого кормит его шпага, и держался позади Айоры. Кто станет рассматривать слугу, когда рядом господин? Тот щеголял плащом из дорогого сукна, шляпой со страусиным пером и аметистовой пряжкой в виде виноградной грозди, а в гостиницах занимал лучшие комнаты, дабы соглядатаи не усомнились, кто здесь богаче и знатнее. Но на пустынных дорогах они позволяли себе нарушить маскарад. — Проедем дальше или остановимся на ночлег здесь, соберано? — Пожалуй, проедем. Где огонь, там наверняка и сражение, но Айора не возразил, что попадаться на глаза и повстанцам, и королевским солдатам для их маленького отряда — верх опрометчивости. Не спросил: «Почему?». Только склонил голову, принимая приказ, и поторопил коня. Их полумориски шли рысью по заросшему сорняками проселку. С холма, где черными рядами застыли виноградные лозы, — на поле под паром, а потом через ручеек, мимо пруда, в котором квакала одинокая жаба. Они вспугивали куропаток, и те, чуя пожар, с резкими кудахчущими криками разлетались в стороны. С каждой минутой зарево делалось все ярче — отблески пламени уже плясали по лицам гвардейцев, вспыхивали на упряжи. Воздух стал ощутимо теплее. Рокэ остановил отряд на пригорке, откуда было хорошо видно пылавшее внизу селение. К реву огня и треску дерева примешивались звуки, которые говорили лишь о страдании. Истошно мычала корова с горевшей на боку шерстью, кричали в клетях гуси и куры, ржали пахарские лошади, рвались с привязи псы, и, конечно же, люди, люди стенали на все лады. Среди подожженных домов копошились черные тени: раскачиваясь вперед-назад, женщина цеплялась за свои волосы и выла на одной ноте, молодого парня колотил свинчаткой разбойник, девочка с братцем на закорках бежала от пожарища прочь. Из дыма вынырнула старуха, прижимая к груди сверток со скарбом, взмахнула руками и рухнула замертво поверх кучи добра. Двое с ножами преследовали толстяка в синем кафтане и, хохоча, кололи его пониже спины. Тот взвизгивал, припускал по деревенской улочке из последних сил, а подонки разражались гоготом и вновь настигали его, чтобы покуражиться. Еще трое обступили девушку в белоснежной рубахе. Один рванул в стороны тесемки под ее шеей, и ткань не выдержала, разошлась до самого пояса. Кто-то плакал, кто-то молил о пощаде, кто-то проклинал... Кони беспокойно фыркали от близости огня и дыма. Энкомьенда, который так ловко управлялся с кинжалами, что казалось, он метал их еще у материнской груди, звучно сплюнул. Моронес сквозь зубы помянул закатных тварей. Гильермо Айора молчал, но его устремленный на Рокэ взгляд без слов спрашивал: «Велите вмешаться?». Он опять осмотрел деревню, прикидывая соотношение сил. Разбойников с полсотни, а их всего одиннадцать. И как бы ни петушились за чашей вина благородные рэи, похваляясь, что один кэналлиец стоит в бою пяти северян, правды в этом было ровно столько же, сколько в любой пьяной байке. Но разоривший деревню сброд ничему не обучен, вдобавок без лошадей, а пеший всегда робеет перед конным. Налетчики утратили бдительность, гоняясь за перепуганными поселянками и прижигая пальцы их отцам, чтобы выдали, где зарыто серебро. У отряда Рокэ есть шанс выйти из схватки вообще без потерь. Но что, если кого-то все-таки ранят? Убьют? Их и так мало! Вдруг выкрасть Фердинанда не получится именно потому, что ему не хватит одного человека? Помощь в любом случае запоздала — дома и скотину уже не спасти... Наконец Рокэ принял решение: — Вмешаемся. Но собой не рискуйте. Айора молча склонил голову. Моронес за спиной Рокэ зазвенел оберегами, зашептал себе под нос языческий заговор. — Всем смочить платки! Обвязать низ лица! Строимся в боевой порядок! Они приготовились, но не успели дать шпор лошадям — с противоположной стороны в деревню хлынула конная лавина. Так показалось Рокэ на первый взгляд. После второго стало ясно, что кавалеристов не много, но они несутся по улочке, будто сель, давя всех на своем пути. — Стоять на месте! — скомандовал Рокэ и прищурился. Пламя слепило, дым выедал глаза, мешая рассмотреть третью силу. Кавалеристы были одеты по единому образцу и двигались, как одно целое. Слаженно рубили разбойников и втаптывали в пыль их жертв, если тем не повезло попасть под копыта. Закатные твари, кто это?! Солдаты Резервной армии? Нет, их мундиры не черно-белые, а черно... красные? Алый цвет есть чуть ли не на половине эпинских гербов. Чьи-то личные слуги? Но откуда тогда военная выучка? Может, люди Лионеля. Далеко же от дома они забрались! — Отойдем! — обернулся Рокэ к гвардейцам. — Мне не нравится, что мы на виду. Они шагом попятились с пригорка. Обогнули его по широкой дуге, проломившись сквозь сухой молочай, и подобрались к деревне почти вплотную, но уже под прикрытием ореховой рощицы. Благо ветра не было, иначе она тоже пылала бы. За время их маневра деревню освободили. Наголову разбитые налетчики улепетывали со всех ног, их настигали черно-красные кавалеристы и добивали. Улица была завалена трупами. Крестьяне, перепуганные, лишившиеся кто крова, кто припасов на зиму, кто родни, а кто всего и сразу, сгрудились у церквушки. Привстав в стременах, Рокэ нагнул маячившую перед глазами ветку и присмотрелся к отряду пристальнее. Южане, человек двадцать пять... В беретах, сзади к воротнику спускаются две ленты, впереди бронзовые бляшки, но герба на таком расстоянии не разглядеть. Квальдэто цэра, да кто же они! И, будто услышав вопрос Рокэ, последний недобитый разбойник решил пожертвовать жизнью, чтобы дать ему столь желанный ответ. Он встал из-за плетеной изгороди, сунул дубинку за пояс и, согнувшись, ринулся прямо к ореховой роще. Рокэ потянулся к кинжалу — не хватало еще, чтобы беглец криком выдал их черно-красным. Но недобитка заметили. Кавалерист с крючковатым носом послал коня вдогонку. Парень выпрямился, подналег. Но это его не спасло — в воздухе свистнула боевая шпага, хрустнули позвонки, и мертвец с наполовину перерубленной шеей покатился кувырком. Черно-красный кавалерист придержал коня, заозирался, не вкладывая оружие в ножны. Пламя вспыхнуло на гарде, и Рокэ увидел, что прямой, тонкий клинок венчала распростершая крылья птица. Знакомая птица, каррьяра. Такой украшал свои шпаги единственный оружейник в Талиге — тот, кому Рокэ лично подписывал позволение использовать свой фамильный герб! Он рванул с лица ненужный платок. Заставил коня пригнуть голову, чтобы не зацепился за ветки, и пинком послал его вперед. В спину закричал Айора, но Рокэ не разобрал слов — от ледяного, охватившего все тело гнева у него будто заложило уши. — Что, Леворукий вас побери, вы здесь делаете?! Если бы Рокэ мог, он схватил бы раскрывшего рот от изумления гвардейца (кажется, его звали Родриго Фернос) за воротник и встряхнул бы, чтобы душа ушла в пятки. Как они посмели ослушаться приказа?! Почему?! Кто им позволил?! — С-соберано? — выдавил тот. — А мы к вам едем... — Какого Леворукого вы не в Надоре?! — Дор герцог отослал нас, соберано, — изумление понемногу отпускало Ферноса, и на лицо наползало выражение тупой исполнительности. — А вы вот так взяли и отослались? — Капитан Корунья распорядился, чтобы мы во всем слушались дора герцога, соберано. Мы ошиблись? — Нет, — из груди Рокэ вырвался тяжелый вздох. — Он всех отослал? — Половину, соберано. А вместо нас понабирал каких-то пентюхов деревенских. Говорят не по-людски. Ни стрелять, ни фехтовать не умеют, зато гонору! «Прямо как у самого дора герцога», — возникла непрошеная мыслишка, и Рокэ усмехнулся. Ричард Окделл, как всегда, решил поступить по-своему. Ну кто бы сомневался? Какой абсурд — всерьез ждать от него покорности? — Еще и вместо лошадей — водовозные клячи! — продолжал жаловаться Фернос. Очевидно, в его голове просто не укладывалось, как можно променять их, блестяще вымуштрованных и экипированных, на каких-то надорцев. — Кто у вас главный? — оборвал Рокэ этот поток. — Франсиско Вальята, соберано. — Проведите меня к нему. Час спустя, когда деревенские жители выстроились цепочкой, чтобы тушить пожар водой из ближайшего ручья, а свободные гвардейцы помогали им по мере сил, Рокэ, усевшись на седло у костерка, слушал доклад рэя Вальяты о странствиях Ричарда по Надору, и его попеременно охватывали то раздражение, то глупая нежность. — ...У развалин замка мы и распрощались, — подытожил Вальята. — Дор герцог дальше в Ноймар отправился, а нам велел отвезти письмо для вас. Удача, что не разминулись! Ричард написал ему? Да уж — удача. Давно Рокэ не получал личных писем — все только доклады шпионов, ходатайства да служебные записки. — Оно в целости? — Да, соберано. — Тогда давайте сюда. Футляр был самый простой — из тех, что путнику охотно продадут в любой приличной гостинице. Рокэ повертел его в ладонях, как дитя, которое не спешит развернуть подарок, а растягивает миг сладкой неопределенности, когда понимаешь: ты точно получил что-то хорошее, но пока не знаешь, что именно. Ричард написал ему. И этот знак внимания был тем приятнее, что его от Ричарда никто не требовал и не ждал. Рокэ свыкся с тем, что он сам, его общество, его внимание Ричарду... ну, не то чтобы неприятны, но нежеланны наверняка. Стоило обратиться к нему на публике, задержать взгляд, и Ричард каменел, напрягался, ощетинивался, а иногда смотрел в ответ с возмущенным «Как вы смеете бросать на меня тень!». И, положа руку на сердце, разве можно было винить его за это? Болезненная гордость — как стальной стержень и латный доспех, нужна ему, чтобы защищаться. Наедине Ричард расслаблялся, смелел, ему нравилось, что происходило у них в постели (и в кресле, и на голой земле), но разве значила отзывчивость тела то, что он испытывает к Рокэ привязанность или теплоту? Совершенно необязательно. Ричард робок и юн, но с природными желаниями у него все в порядке. Может, он просто не отказывается от доступных удовольствий, почему нет. И теперь — письмо. Неважно, что в нем — жалобы на управляющего, рассказ о погоде — ценно уже то, что Ричард, переборов скованность, первым обратился к нему. Рокэ потянул за крышку футляра. На колени выпали свернутые, перевязанные шнуром листы, и он чиркнул кинжалом по узелку, который скрепляла печать из белого воска. Вальята понятливо отошел проверить, окончательно ли потушен пожар и как разбиты палатки. Почерк Ричарда был разборчивым и аккуратным, как у монаха-переписчика, которому доверяют копировать самые редкие книги. Сперва Рокэ лишь пробежал взглядом по ровным строкам, вбирая запах бумаги, чернил, призрачный след прикосновения, и лишь потом вчитался. Ричарда хорошо приняли в родовых землях — пусть порадуется, примерит на себя роль, для которой был рожден. Но дальше... Неужели он не знал, что замок Надор сравняли с землей по воле короля? Рокэ закусил щеку изнутри, прикрыл глаза, вообразив себе Ричарда — застигнутого врасплох, ошеломленного, растерянного; как он выслушивает слова очевидцев, хмурит светлые брови, как с болью смотрит на замшелые камни. Будь он рядом, Рокэ растрепал бы короткие волосы надо лбом, пообещал бы... что-нибудь, чтобы утешить его, отвлечь. Но между ними пролегли хорны и хорны, перед лицом этой потери Ричард остался один. Последний лист Рокэ пришлось перечесть дважды, чтобы смысл слов окончательно дошел до его рассудка. История походила на драму Дидериха: благородный бастард, народные мстители, похищение, охотники за наследством. Сколько в ней правды? Понятно, что Ричард ему не лгал, он предупреждал об опасности, которую считал настоящей. Но верно ли он истолковал факты? Не подменил ли скучные подробности полетом фантазии? Впрочем — Диего отсутствовал в Алвасете, когда туда наведался Рокэ, и сомнения, что кузен уехал на копи в Монте-Сарсуэло, как объяснила Бланка, у него возникли вполне резонно. Это могло не значить ничего, а могло значить и то, что единственный живой родич уже похоронил Рокэ и задумал извлечь всю возможную выгоду из его смерти. Королевский двор запомнил герцога Окделла напудренным, безвкусно разукрашенным заморышем, каким он предстал перед любопытными в день свадьбы. Если в Надоре, где управляющий Дорадо имеет какое-никакое влияние, настоящий Ричард пропадет, Диего сумеет выдать за него мальчишку-бастарда на пару лет младше. К тому времени его уже женят, благо дочерей у Бланки в избытке. И Фердинанд, которому поклянутся, что с этим «Окделлом» (как и с новым правителем Кэналлоа) точно проблем не возникнет, восстановит его в правах. Неплохо-неплохо... Одна сестра станет герцогиней Ноймаринен, другая — герцогиней Окделл, третья — маркизой Дьегаррон, брат — наследником всей Кэналлоа! Настоящая паутина! Улыбка Рокэ превратилась в оскал, но он сразу же совладал с лицом, уставясь в огонь. Предали, живя в его собственном доме и будучи герцогами во всем, кроме имени. Так, выходит? Выходит, это правда? Теперь понятны и нервозность Бланки, и преувеличенная забота, и то, что о Ричарде она даже не спросила. Спасибо, не подлила болиголова в утренний шадди, чтобы поторопить на тот свет зажившегося родственничка. Голова склонилась под собственным весом, Рокэ подпер подбородок рукой. Поодаль гвардейцы угощались глинтвейном и жареной уткой, из-за клубов дыма показалась луна, а перед мысленным взглядом Рокэ мелькали сцены, где они с Диего ссорились, а потом мирно пили вино нового урожая, осматривали жеребят у заводчика Лопеса, учили Берто ходить колесом, посмеиваясь и вспоминая юность. Может ли быть, что уже тогда?.. И когда Хулио рассказывал моряцкие байки, а они его подначивали — тоже? Когда летом девяносто третьего он ловил в самых отдаленных закутках дворца Алвасете отголоски детского смеха, повторяя себе: «Теперь и у меня есть семья, пусть даже чужая»? Рокэ тряхнул волосами, потер виски. Нет, слишком много думать об этом нельзя. Ему понадобятся все силы, чтобы справиться с Фердинандом, последняя глупость расплескивать их на жалость к себе! Но как не вспоминать, как не перебирать моменты, которыми живешь и не отмечаешь, а стоит их лишиться — и пустеешь внутри, словно бурдюк, который пырнули ножом? Рокэ скользнул взглядом по последнему листу и разглядел внизу маленькую приписку. «Я очень скучаю», — ну надо же... Он улыбнулся одними губами, погладил три слова подушечкой пальца, лаская чернильные линии и завитки. Нет, угнетенность не оставила его, как по мановению волшебной палочки. Но на душе стало чуть-чуть теплее.