Забытый эдикт

— Сегодня будем рыть канавы! — рявкнул сержант Герт. — Смотрите мне, не отлынивать! Лентяи и умники сильно пожалеют о своем неповиновении! Налево, шагом марш! Строй измученных рекрутов потопал к складу с кирками и лопатами. Муштра стерла различия между ними, наделив браконьера и пьяницу, поденщика и сельского недоумка одинаково тупым равнодушием на лицах. Из всего взвода выделялся лишь низкорослый детина с толстой шеей: он ступал не в ногу, прихрамывал, и надорванная подметка левого башмака на каждом шагу хлопала его по пятке. Оскар проводил их взглядом. Потер лоб и уставился на затянутое облаками небо. Солнце едва брезжило сквозь серую хмарь — разгорался очередной унылый день, а он по-прежнему торчал в лагерях у Марипоз, и конца этому стоянию на месте не предвиделось. Резервная армия была болотом, в котором увязало всякое желание действовать. Сточной канавой для неудачников и прощелыг. Нарывом, где скапливалась отборная дрянь. Возможно, Оскар сгущал краски — свой чин он получил на поле боя, и после двух недель вынужденного промедления его бесило вокруг абсолютно все! — но сгущал не сильно. Герцог Колиньяр набрал рекрутов и распродал офицерские патенты, изрядно нагрев на этом руки, но толпа не станет войском, только потому что ее согнали в казармы и муштруют с ночи до утра. Солдатам необходима идея, близкая и понятная, которая наполняла бы их сердца боевым пылом. «Мы защитим перевалы от дриксов!», «Мы очистим Варасту от горных варваров!», «Мы сожжем дома врага и вытопчем его посевы, пусть устрашится!» — что угодно, лишь бы солдат чувствовал: у его службы есть смысл. В Марипоз никто не озаботился разъяснить новобранцам, зачем они понадобились его величеству, и день ото дня это все сильнее разлагало умы. Офицеры пили, резались в карты и сутками пропадали в фургончике шлюх, которые возникли вблизи лагеря сами собой, как зарождаются мыши в грязном тряпье. Сержанты нагружали рекрутов тяжелой, бесполезной работой, наказывая за малейшее пятнышко на форме или кривой взгляд. А солдаты... Чего же требовать от солдат, если высшие чины подают столь пагубный пример? Их не скрепляли узы братства, товарищества или дружбы, чувство плеча, какое существует среди людей, у которых одна цель. Лишь свары за пайку посытнее и переваливание своих обязанностей на слабого и безответного. Отдельной ненависти Оскара удостоились интенданты. Рекрутам не хватало то зимних башмаков, то зимних мундиров, то мушкетов, то пороха, а иногда даже хлеба. Из-за набегов на Варасту и бунта в Эпинэ цены на зерно взлетели, до следующего лета бедноте придется потуже затянуть пояса, но ведь на нужды военных в казне должны отыскаться деньги? Иначе зачем вообще затевать набор и держать солдат на своей земле, где они не смогут жить грабежом? Рассудком Оскар понимал, что одеть и обуть целую армию — дело многих недель, если не месяцев. Но то, как бестолково организовали снабжение в Марипоз, вызывало у него единственное желание: вздернуть идиотов на каштане повыше. Впору было помянуть добрым словом покойного Манрика — зануда и поборник железной дисциплины, тот хотя бы умел наладить пристойный быт своим подчиненным. Теперь Оскар с усмешкой вспоминал, как, отписав оруженосцу, несся в штаб Резервной армии, будто на крыльях. Надо же, приказ самого короля. Великая честь и награда! Обещание маршальской перевязи! И как он прозрел, что королевский подарочек оказался с гнильцой. В такой компании Оскар ничем не прославит свое имя, не совершит ничего достойного. Зато репутацию подпортит запросто. Учитывая здешние нравы, кто поручится, что служба под командованием Симона Люра не станет однажды позорным клеймом на его карьере? Предложения Оскара на военных советах пропускали мимо ушей. Низшие чины слушали выговоры с воловьей покорностью, но повиновались спустя рукава, потому что знали, как снисходителен к офицерам маршал Люра. Недаром говорят, что рыба гниет с головы. Послужив у Ги Ариго, Оскар мог бы многое порассказать о дураках-командирах, но на фоне Люра блистало умом даже его прежнее начальство. Из Эпинэ приходили донесения одно мрачнее другого. Смута ширилась как лесной пожар. Выскочка, настолько худородный, что не удостоился вызова в Лаик, должен был хвататься за малейший шанс проявить себя — сколько еще продлится благосклонность девы Удачи? Драться против крестьян с вилами — совсем не то что бить дриксов, тут справится любой болван, бери и действуй, закатные твари, бери и действуй. Но — нет. Оскар предлагал Люра испросить у его величества высочайшего дозволения выступить на мятежников, а тот медлил, ссылался на недостачу пятого, десятого, дурную погоду, скверные дороги, кровавый понос и прошлогодний снег, лишь бы не покидать Марипоз. Оскар сжимал кулаки до хруста костяшек, чтобы не бросить мерзавцу в лицо: «Боитесь, что вас разобьет первая же банда? Трус! Или вы с ними заодно?». Но приходилось смирять гордыню. Он просил выделить ему отряд для самостоятельной вылазки — разведать местность, спугнуть почуявших вольницу барончиков, а там удачно заблудиться и пощипать Пуэна с Агиррэ, — но и в этом ему отказывали. Разыгранный в Варасте фарс повторялся всерьез: теперь Оскар и правда был молодым, рвущимся с поводка псом, который облаивал каждый куст, а место Алвы, избавившего его от Штанцлерова соглядатая, заняло полное ничтожество. Ах да, Алва... и приказ отправить к нему парламентера. Оскар крутил веленное в уме так и сяк, но не додумался, почему королю важно передать Алве именно слова о добровольной сдаче. Желает надавить на совесть? Протягивает влиятельнейшему вассалу руку спасения, прежде чем обрушить на его голову громы и молнии? Так или иначе, официального обвинения в государственной измене Алве не предъявили, потому Оскар отобрал самых толковых среди разведчиков, чтобы, ссылаясь на полную секретность, поручить им розыски иголки в стоге сена. «Ходят слухи, что господин Первый маршал тайно примкнул к мятежникам, — говорил Оскар, собрав их на берегу у Овечьего брода, подальше от лишних ушей. — Понимаю ваше изумление, ребятки. Я и сам не верю ни единому слову этой чуши. Но присяга есть присяга. Наш государь приказывает найти его, не спровоцировав новую волну слухов, которые могли бы его оскорбить. Сами понимаете, досужая болтовня — одно, а когда король сомневается в твоей верности — совсем другое. Так что действуйте с умом. Спрашивайте, прячьтесь, притворяйтесь повстанцами, а если отыщете господина Первого маршала — передайте, что наш государь напоминает ему о его долге и велит сдаться...» Глаза разведчиков загорелись азартом — сложное и опасное задание им понравилось. Оскар не сдержал улыбки. Это были люди одной с ним крови. Одного с ним духа! Увы, пока из рейда они не вернулись. — Генерал Феншо-Тримэйн? Оскар тряхнул головой и обернулся. К нему обращался Симон Люра собственной персоной — в черно-белом мундире с иголочки, алой перевязи, лайковых перчатках и шляпе с алым пером. Для кого только вырядился? — Слушаю моего маршала, — отозвался Оскар. — Генерал, не заглянете ли ко мне на бокал кэналлийского? Мы с вами не очень-то близки, и я чувствую, что оторванность от нашего общества угнетает вас. Давайте же исправим это досадное упущение. — Приглашение моего маршала — честь для меня. Леворукого с два. Но ответить иначе протеже герцога Колиньяра Оскар не посмел. В маршальской квартире горел камин. На устланном белой скатертью столе выстроились серебряные блюда с перепелами, урготскими маслинами, обжаренными в меду ребрышками, мягким сыром. В центре возвышался кувшин вина, багряного, как ягоды шиповника или кленовые листья осенью. В плюшевом кресле, складывая и раскладывая на коленях салфетку, их поджидал незнакомец в купеческом платье. Судя по тому как Люра пропустил Оскара вперед, именно этот тип устраивал ему «смотрины». — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома, Феншо-Тримэйн. Позвольте представить вам моего доброго друга Тересио Кавиолли. Незнакомец встал, поклонился, прижав ладони к груди на кагетский манер. На горца он не походил, хотя был смуглокож и кареглаз, а его выгнутые брови почти соединялись над переносицей. Собранные сзади волосы рыжели будто лисья шубка. — Для меня честь познакомиться с самым молодым из талигойских генералов, огромная честь, — зачастил Кавиолли в ответ на отрывистый кивок Оскара. — Присаживайтесь, не обращайте на меня внимания, я скромный человек, торгую то тут, то там, путешествую из Эйнрехта в Липпе, из Липпе в Паону, а оттуда в Агарис, как водится... Не обращать внимания? Охотно. Но Кавиолли не умолкал. Со своим мягким южным акцентом нахваливал еду и вино, гостеприимство Люра, который благосклонно улыбался льстецу. Пересказывал последние новости из Олларии: оказывается, над графом Ги и его младшим братом учинили суд и признали виновными в покушении на жизнь короля. Услышав это, Оскар чуть не раскрыл рот — по закону цареубийцам полагалась самая жуткая казнь, какая не остановит лишь фанатика, готового принять мученическую смерть за свои убеждения. А граф Ги, модник и либертен, походил на фанатика меньше всего. Что уж говорить о графе Иораме, менявшем любовников как перчатки. Неаккуратно, без тонкости герцог Колиньяр расправлялся с врагами. Не по мишени пушку он выбрал, но Оскара это не касалось: старшего из братьев Ариго он в последний раз видел больше года назад на параде, где ее величество в знак высочайшей милости позволила ему носить у воротника ленту своих родовых цветов. — Должен признать, простым людям не слишком-то нравится происходящее, — заметил Кавиолли. — Да и знатным тоже, — сказал Люра, покосившись на Оскара. — Поговаривают, король Фердинанд очень много позволяет герцогу Колиньяру. Старое дворянство оскорблено его отношением к королеве. Взгляды обоих сотрапезников скрестились на Оскаре — они ждали его реплики. Но что говорить? Он не спеша обтер пальцы салфеткой. Странная встреча, странные люди... Предположим, Люра, птица невысокого полета, вполне мог якшаться с торгашом. Предположим, за запертыми дверьми он мог и худо высказываться о своем покровителе. Но почему они позвали себе в компанию Оскара? Постороннего человека, которому незачем держать язык за зубами? Да и откуда Люра, с весны не покидавший Марипоз, осведомлен об умонастроениях знати? Или... Оскара, неудобного, слишком инициативного генерала, провоцируют сказать о короле или его приближенном что-то неподобающее? Он улыбнулся. — Боюсь, в моем лице вы не найдете благодарного слушателя, господа. Кто сейчас заправляет при дворе и что там с королевой — вопросы, на которые я себе смело отвечаю: «Не моего ума дело». — Напрасно, Феншо-Тримэйн, — Люра сделал большой глоток из бокала. — Человек, безразличный к политике, сам вкладывает бразды своей судьбы в чужие руки. — Не судите его строго, мой дорогой друг, — произнес Кавиолли, — генерал Феншо-Тримэйн только вернулся из Сагранн. Он еще не представляет себе размаха бедствия. Люра закивал, и Оскар вдруг ощутил, что перед ним разыгрывают хорошо отрепетированную сценку. — Я скромный торговец, — продолжил Кавиолли вкрадчиво, — и по долгу службы исколесил Талиг от края до края. Король Фердинанд, — он перешел на шепот, — приблизив к себе герцога Колиньяра, насолил и герцогу Алва, и герцогу Ноймаринен. В Надоре спят и видят, как бы поквитаться за разгром девяносто третьего. Об Эпинэ вы знаете лучше меня. В Варасте давно зреет недовольство тем, что местных дворян считают людьми второго сорта. Столица бурлит, предчувствуя голод. Оскар едва не расхохотался ему в лицо. Столица, может, и бурлила. Но герцог Алва, герцог Ноймаринен? Откуда простому торгашу знать, что у них на сердце и на уме? Мало ли что болтают в трактирах... — Если не предпринять мер и позволить событиям идти своим чередом, — продолжал Кавиолли с огнем в глазах, от чего его шепот звучал воистину демонически, — Талиг утонет в крови. — Если общее напряжение заметили вы, любезнейший, вряд ли королевские прознатчики остались к нему слепы, — ответил Оскар с холодком. — Похоже, наш государь не считает, что его страна вспыхнет от первой же искры. — Короля Фердинанда с юных лет обкладывали ватой, — сказал Люра. — Вот он и поверил в свою богоизбранность. Настоящее чутье на неприятности есть лишь у нас, битых жизнью волков, кому ничего не досталось даром. Разговор Оскару окончательно разонравился. Он встал. — Извините, господа, но я предпочел бы не обсуждать нашего государя в неуважительном тоне. Благодарю, вино, как и завтрак, было отменным. Он склонил голову на прощание, а когда выпрямился, на него с двух сторон смотрели черные дула пистолетов. У Люра — массивного, кавалеристского; у Кавиолли — изящного, морисской работы. — Мы хотели убедить вас добром, Феншо-Тримэйн, — укоризненно произнес Люра. — Но если вы сопротивляетесь, попробуем другой способ. Держа Оскара под прицелом, он пошарил левой рукой по конторке сзади и шлепнул на свободный угол стола бумагу с вензелями и восковыми печатями на тесемках. — Фердинанд Оллар — битая карта, — провозгласил Люра. — Он толкает страну к бунту. Нам нужен правитель, который вольет свежую кровь в жилы Талига. Не станет трястись над Францисковыми уложениями четырехсотлетней давности, а откликнется на просьбы своих подданных. Все офицеры Резервной армии это понимают и принимают. Потому мы решили присягнуть его высочеству Альдо из династии Раканов, который вскоре возглавит эпинских повстанцев. «Что ты за дурак, — думал Оскар. — Чего же тебе, дряни, не хватало при короле и Колиньяре?» — Вы слишком много услышали, Феншо-Тримэйн, — продолжал Люра. — Теперь у вас два выхода: либо вы ставите подпись, аккуратно пишете свой титул и чин под письмом его высочеству Альдо, а потом — под письмом в Ружский дворец, чтобы отрезать себе путь назад, либо вас выносят из моих покоев ногами вперед. Люра действительно был заодно с эпинскими повстанцами — потому в его армии и шло все через пень-колоду. Здесь никто не собирался воевать. Когда Пуэн и Агиррэ подведут свои силы, отупелый сброд смешается с отупелым сбродом, и они двинутся на столицу. Не изменит ли гарнизон Олларии? Не струсит ли граф Килеан-ур-Ломбах? Выстоит ли королевская гвардия? По спине Оскара побежали мурашки. Через какой-нибудь месяц враг окажется в сердце страны, куда не проникал даже в самые страшные годы Двадцатилетней! Позор... Позор... — Разве вам никто не говорил, маршал, что обещание, вырванное силой, не стоит и ломанного медяка? — спросил Оскар. Злость — на свою недогадливость, на чужую продажность — будто выросла щитом между ним и пистолетными дулами. Он осознавал, что, стреляя через стол, Люра и Кавиолли (Леворукого с два этот рыжий лис — скромный торговец) не промажут, а рана в грудь или в живот окажется смертельной, но не боялся. Скоты... Его жизнь, его воинская карьера будет разрушена в угоду подонкам. Сколько стараний на ветер! Разумеется, сейчас Оскара, как самого недовольного, постараются измазать наичернейшей грязью, повязать наибольшей кровью, чтобы другая сторона отказалась с ним даже разговаривать, посмей он сдаться. А сдаваться придется. Может, сброд и захватит с наскока разомлевшую на берегах Данара столицу, но короля в плен они не возьмут. А весной его племянники с полками ноймарских и бергерских стрелков сметут войска принца Альдо, как кучку мышиного помета. Уцелевших предателей переловят и будут судить по всей строгости закона, чтобы другим неповадно было. Начнется грызня, каждый станет доказывать, что сосед виноват куда сильнее, и в этом хаосе Оскара, не имевшего влиятельных заступников в окружении короля, просто утопят. Что тогда будет с Делли? С его братьями, кузенами и кузинами, дядьками и тетками, которые мирно живут в замке на каданской границе и ни о чем не подозревают? От собственного бессилия хотелось заскрежетать зубами. Нужно предупредить герцога Колиньяра или капитана гвардии — о Создатель, кого угодно, кто сможет донести весть об измене до королевских ушей! Но как послать эту весть? С кем? После попытки соскочить с крючка к Оскару наверняка приставят людей, которые будут докладывать Люра о каждом его шаге. Отправить Тоби, камердинера? Но тот отвратно держится в седле, и его отсутствие сразу заметят. На разведчиков больше полагаться нельзя. Вот бы здесь был оруженосец Марти — имея в гвардии брата, Чарльза Давенпорта, он стал бы лучшим посланцем, но Марти пока не вернулся из Надора... — Зря вы колеблетесь, генерал Феншо-Тримэйн, — мягко произнес Кавиолли. — Я лично знаком с его высочеством Альдо и уверяю вас, он умеет быть благодарным. Ваш незаурядный талант, если вы поставите его на службу принцу, будет оценен по достоинству. Много земель обещает остаться без законного хозяина, много богатых невест — без женихов... — Хорошо, — процедил Оскар. — Я подпишу. «...Но подпишу с камнем за пазухой», — осталось не произнесенным. Кавиолли и Люра переглянулись. Как Оскар и думал: пора готовиться к грязи и крови. Ничего. Пусть они только ослабят бдительность и дадут ему пространство для маневра. Дальше уже он выкрутится. Оскар взял в руку очиненное перо и склонился над бумагой, запоминая имена всех, кто подписался раньше него.