Забытый эдикт

Выпроводив Агиррэ, Робер упал в дедово кресло — резное, жесткое, с высокой спинкой — и потер ладонями виски. В заговоре ли Алва против короля Фердинанда... И как только язык повернулся спросить! Но, разумеется, исходя из того, что он знал, вопрос был весьма резонен. И ответ на такое мог быть только один: «Герцог Алва поддерживает нас, но негласно, а граф Дорак и вовсе не подозревает, кому я служу, так что при нем помалкивайте». Зря Робер сболтнул, что они с Альдо по-прежнему друзья. Или не зря? Если бы Агиррэ понял, что сюзерен, которому он сдался и которого наверняка рассчитывал сделать знаменем своего мятежа, переметнулся к Олларам, замок бы омылся кровью. Нет, пусть лучше ни о чем не догадывается. Рано или поздно тайное станет явным, но не сразу, далеко не сразу. А пока у Робера есть время разобраться, кто осведомлен о гоганском подкупе, кто согласен брать деньги иноверцев, а кому это не по нутру, и отделить сусло от виноградной мезги. Он невесело усмехнулся. Докатился: плетет интриги, точно Спрут какой-нибудь! И против кого — против человека, который рискнул всем, чтобы Эпинэ не досталось Маранам. Но иначе сейчас нельзя. Нельзя позволить, чтобы безжалостная лавина подхватила и увлекла его вниз, перемалывая кости. Если он хочет удержать герцогство в своих руках, выжить и уберечь Жозину, нужно хитрить и изворачиваться без оглядки на честь. О том, что Агиррэ помогают гоганы, не должно знать много людей. Эпинцы не избрали бы вождем дворянина, который зависит от чужаков, — слишком они горды и нетерпимы ко всему иноземному. Вряд ли Агиррэ открыл имена своих благодетелей кому-то, кроме кружка приближенных. Приободрившись, Робер выпрямился в кресле, сел так, чтобы не касаться спинки с иноходцами. Если он прав, то достаточно лишь получить списки повстанческих офицеров и проверить, кто из них в заговоре. Как? Спросить у самого Агиррэ? Пока он считает Робера сторонником Раканов, это удобнее всего — должен же командир понимать положение дел в своем войске, — но существовало письмо Альдо, переданное через гоганских банкиров. В Агарисе давно уяснили, что он предатель. Успела ли эта весть добраться до мятежной Эпинэ, а вернее до агента, присланного Енниолем? Да кошки его знают. Но Робер предпочел бы не навлекать на себя подозрения, любопытствуя в столь щекотливом вопросе. Другое дело — сможет ли он без подсказки Агиррэ разобраться, кого посвятили в тайну... Кому вообще стоит доверять в родном замке? Маршалу Дораку и кэналлийским полкам. Их физически никто не успел бы перекупить, да только в этом деле они — слишком грубый инструмент, а следовательно — бесполезны. Жозине. Но ее Робер хотел бы держать вдали от тревог. Старым слугам? Полагаться на верность людей, которых не видел шесть лет, нужно с осторожностью. Да уж, небогат выбор! Но Роберу было с чего начать, и мысль, что у него есть хотя бы наметки стратегии — едва проклюнувшаяся в тумане тропинка, — вдохнула в Робера новые силы. Внизу лестницы, которая вела из Южной башни в холл, причитал эконом, и его дребезжащий голос (такой знакомый, Создатель) усиливали стены колодца: — ...Вот еще молодой герцог привел с собой орду полушадов, а чем мне их кормить прикажете? Чем? За осень ничего запасти не успели, когда господин Альбин заперся, а теперь и вовсе последнее доедаем... Его силуэт в свете факела казался расплывшимся, как человечек, наскоро слепленный из мокрой глины. Эконом потряс пухлыми руками, показывая собеседнику, что они пусты. — Не беспокойтесь, Жан, мою орду снабдили фуражом и снедью граф Валмон и граф Дорак, — Робер перепрыгнул последние ступени. Совершенно несолидно, но юношеская привычка напомнила о себе сама. — Она вас не обременит. Эконом торопливо развернулся, захлопал глазами. Показавшаяся из-за его широкой фигуры Жозина улыбнулась. Робер улыбнулся в ответ и склонил перед ней голову. — Распорядитесь, чтобы к вечеру для меня подготовили дедовы покои, — продолжил он, обращаясь к эконому. — Где я могу найти графа Дорака? — Он у казарм на заднем дворе, ваша светлость. Покои непременно будут готовы, ваша светлость! Если позволите, счастлив видеть вас в добром здравии!.. Свет дня угасал на гребнях двускатных крыш и флюгерах-иноходцах, наливались чернотой тени, но заднего двора никто не покидал. Маршал Дорак, расставив ноги для равновесия, наблюдал за бойцами замкового гарнизона, которые упражнялись с тупыми клинками. Рядом с кавалерийским ботфортом его деревянный протез белел будто кость. На морщинистом лице читалось удовольствие: как видно, лязг стали о сталь ласкал слух старика, а взор услаждали занятые делом солдаты. Похоже, за годы отставки он изрядно истосковался по простым воинским радостям. Заметив Робера, Дорак рявкнул на всю тренировочную площадку: — Всем во фрунт! Салют герцогу Эпинэ! Пары поединщиков моментально распались, стихли топот и звон железа. Вояки — кто в алом с иноходцами, кто в королевском черно-белом — выстроились в две шеренги и, вытянувшись, гаркнули: — Да здравствует герцог!!! От их слитного вопля Робер едва не присел, но быстро опомнился и поднял руку в приветствии. Вот чьей верностью не мешало бы заручиться. После мятежа девяносто третьего деду оставили для охраны сотню гвардейцев и троих офицеров, но Альбин Маран, прячась за стенами Эпинэ от недовольных его губернаторской деятельностью, окружил себя еще полутора сотнями стрелков из Лэ. Надеялся, что они сберегут его жалкую жизнь? И ведь берегли! Пока он не убил герцога Анри-Гийома, которому присягала половина его людей. Да, гарнизон Эпинэ — это тебе не псы, которые завиляют хвостом перед любым, кто швырнет в миску говяжий мосол, а воины со своим пониманием долга. Что они думают о вернувшемся из Агариса господине? Кому в действительности подчиняются? Дорак скомандовал продолжать учебные бои, и воздух опять наполнился топотом и лязгом. — Агиррэ предоставил вам списки своих людей, граф? — спросил Робер. — Предоставил, как не предоставить. Ведь замок теперь наш, а он и его бандиты — наши пленники, — Дорак склонил голову и внимательно осмотрел его из-под седых бровей. — Могу я спросить, о чем вы с ним говорили? Робер вздохнул. — Не здесь. Они плечом к плечу направились к Арсенальной башне, и по пути Робер пересказал свой разговор с Агиррэ. Дорак выслушал его молча, а после повернулся, придавил взглядом. Робер вынужден был остановиться. — Алва поручился за вас, и его слову я верю. Но по моему разумению, кто предал однажды, сможет предать и во второй раз. Так что советую вам быть поосторожнее... герцог. Как бы мне не померещилось, что вы тоже соблазнились гоганскими посулами. — Я ведь!.. — Робер задохнулся от возмущения. — Я... — Рад, что мы друг друга поняли, — продолжил Дорак спокойно. В сумерках морщины на его лице казались бороздами на коре старого дуба. — Пока вы демонстрируете благонадежность, я и кэналлийцы поддержим любое ваше решение. Возьмем под стражу того, на кого вы укажете. От себя могу посоветовать — повнимательнее присмотритесь к новому капитану замкового гарнизона. Робер заставил себя разжать намертво сведенные челюсти. Привыкай. Привыкай. Кто знает, сколько еще тебе придется терпеть многозначительные паузы перед твоим законным титулом. Оскорбляться сейчас не ко времени. — Новому капитану? Никола Карвалю? — Да. Раньше он был офицером Южной армии, но по рекомендации моего брата его отправили в отставку. — Сомневаюсь, что церковник много понимал в военных делах и имел право губить чужую карьеру. — Мой брат возглавлял секретную службу его величества, — холодно возразил Дорак. — Сети прознатчиков, которые писали ему доносы, мог бы позавидовать и дриксенский кесарь, и гайифский император. Робера передернуло. В Агарисе шпионов кардинала Сильвестра презирали, ненавидели и боялись, за годы изгнания он и сам проникся этими чувствами. Не хватало еще выслушивать им оды! Должно быть, мысли Робера ясно отобразились на его лице, и маршал Дорак покровительственно хмыкнул. — Поверьте, если мой брат советовал убрать офицера из армии, у него на это имелись железные причины. — Чем же перед ним провинился капитан Карваль? — Не могу вам сказать — брат не делился со мной государственными тайнами. Но присмотритесь к нему. Присмотритесь. И поймете все сами. — Благодарю вас за предупреждение, — через силу произнес Робер. — Что-нибудь еще? — Да, герцог, — Дорак улыбался, неприязнь Робера была ему совершенно безразлична. — Младшие чины замкового гарнизона явились ко мне с просьбой очистить их репутацию. — Очистить от чего? — От обвинений в государственной измене. Они клянутся, что не переходили на сторону повстанцев и не открывали ворота Агиррэ. Разумеется, это может быть ложью, но на вашем месте, герцог, я поверил бы им. Таких людей полезно иметь своими должниками. — Предпочту сначала выслушать их версию. Кто впустил Агиррэ, если не они? Что здесь произошло? — Кансилльер, — это слово Дорак подчеркнул выразительной паузой, — вечером восьмого Осенних Молний прибыл, дабы устроить переговоры между губернатором и повстанцами. Ночью он поднял переполох, сообщив о жестоком убийстве вашего деда. Капитан Карваль, который явился вместе с ним под белым флагом, арестовал губернатора ради его же безопасности, и пока все носились туда-сюда, как безголовые куры, кансилльер потребовал отпереть ворота, чтобы покинуть замок. — Бред, — сказал Робер севшим голосом. Но в его памяти воскресали беседы в гостиной принцессы Матильды, где пахло шадди и старым деревом, а паркет под солнцем поблескивал, будто медовые соты. Хогберд и Кавендиш, «Каглион» и Деерс, Борны и Темплтон — весь их агарисский кружок возлагал надежды на Августа Штанцлера. Он вполне мог поддержать Агиррэ, который восстал, чтобы титул Робера не достался дяде Альбину. Поддержать и поплатиться за это жизнью... — Не бред! — Дорак довольно хохотнул. — Слушайте дальше. Предыдущий капитан, которого еще губернатор назначил, всю заварушку проспал, будто его подпоили. Как и половина слуг. А знаете, с кем они тем вечером пили? С кансилльеровым лакеем! — Значит, он заранее готовился к... — Робер не мог подобрать слова для этого поступка. Предательство? Самоубийственная выходка?.. — И последнее, что доказывает невиновность гарнизона Эпинэ, — Дорак пошарил в кармане мундира и извлек тряпичный сверток. Разрезал кинжалом перехватывающую его бечевку, раздернул в стороны, и прямо под ноги Роберу прыгнуло что-то алое, словно сиявшее изнутри. — А, кошки бы его драли! Узнаете? Робер, не мигая, смотрел на тяжелую рубиновую цепь, которая повисла на руках Дорака. Жеребцы из черного и белого опала закачались внизу, сталкиваясь с приятным уху цок-цок, цок-цок. — Это герцогская цепь моего деда. — Верно. А вон там и перстень, — Дорак кивнул на землю под их ногами. — Уж простите, с моей культей несподручно поднимать. Мне доложили, что нашли их за пазухой у кансилльерова лакея, который всех вином угощал. Ну как? Теперь-то вы к Карвалю присмотритесь? Вместо ответа Робер присел, нашарил в пыли фамильный перстень, сжал его в кулаке. Золотой ободок давил, грани камня кололи пальцы, но Робер ощутил, как быстро перстень согревается от его тепла. Будто признает кровь, текущую в его жилах. Дорак вытянул руки. Цепь упала на плечи Робера, обвилась змеей из рубиновых чешуек с золотой окаемкой, и он погладил ее ладонью, точно живую. — Получается, моего деда... убил кансилльер? — спросил Робер. — Бред... Зачем ему? — Уже не спросишь, — Дорак пожал плечами. — Но вдруг его сообщник что-то знает? — Хорошо! — Робер выпрямился. — Будь по-вашему, граф. Я прикажу арестовать капитана Карваля, когда сочту это удобным. — Рад, что вам не чужды доводы разума. Робер решил не обращать внимания на звучавшую в словах насмешку. — Раз уж вы так хорошо столковались с гарнизоном Эпинэ, подберите Карвалю преемника из числа надежных людей. Вашему глазу я доверяю. — Конечно, герцог. Могу я вас покинуть? Робер кивнул. Дорак коротко поклонился, развернулся на деревянной ноге и заковылял к тренировочной площадке — гарнизон пора было отпускать на ужин. Солнце почти закатилось, лишь над краем стены тлело розовым небо. Налетел ледяной ветер, зашелестел в ветвях каштана, захлопал вывешенными сушиться простынями. Скоро Излом, им всем в спину дышит зима... Скольких до весны унесет голод? Скольких прирежут распоясавшиеся разбойники, которых они били по дороге к замку? Робер осторожно разжал кулак, боясь, что фамильный перстень унесет как былинку, но рубин величиной с голубиное яйцо по-прежнему лежал на ладони, а в его глубине вспыхивали алые искорки. Больше семидесяти лет он символизировал безграничную власть деда над родичами. Потом стал добычей мародеров, но вернулся к законному наследнику, будто заговоренный. Робер вспомнил старческую, не утратившую силы руку: пожелтевшие ногти, кожа в пятнах, синие жилы. Рука, скупая на ласку. Рука, скупая на тумаки и удары. Как он умер? Легко ли? Быстро? Понадеялся ли перед смертью, что внук отомстит за него? Увы, Робер меньше всего на свете желал ворошить прах кансилльера — пусть мертвые спят в могилах, ожидая суда Создателева. Лучшее, что он может сделать для памяти деда — это отстоять заупокойную службу и сохранить за собой родовые земли. Месть уже свершила судьба. Робер надел перстень на указательный палец, повертел на пробу. Тот обхватил фалангу как влитой. «Теперь я — герцог Эпинэ, — подумал он с непривычной для себя твердостью. — И лишь от меня зависит, как употребить дарованную мне власть — во зло или во благо».