Забытый эдикт

После ужина, на котором кэналлийские офицеры и главари повстанцев поглядывали друг на друга с неугасающей подозрительностью, Робер пригласил вассалов выпить вишневки и познакомиться ближе. Он рассчитывал, что, захмелев, они разомлеют, ослабят бдительность. Леон Дюварри, единственный блондин в их сборище, оговорится; лысеющий Флоримон Шуэз подмигнет Жильберу Сэц-Арижу; Дени Агиррэ, хмыкнув в роскошные усы, отпустит странный намек, например, что Робер знаком с их королем лучше прочих. Юный Рауль Левфож с Жюльеном Горуа засмеются над лишь им понятной шуткой — вряд ли самым младшим здесь по-настоящему доверяли, но простой наблюдательности еще никто не отменял. Однако эпинцы держались чопорно, будто на аудиенции в Ружском дворце. Робер на пробу спросил о дяде Альбине: ну же, я готов слушать ваши жалобы, готов принять вашу правду, только изложите мне ее. Пересказывал свои препирательства с дедом, сокрушался, что перед смертью они так и не помирились, а публика вежливо внимала и не спешила откровенничать в ответ. Возможно, расслабиться им мешал статус пленников? Но должны же они понимать, что Робер не в праве никого миловать и никому возвращать оружие. Тише и неприметнее всех держался рыжий молодчик в короткой куртке и штанах по агарисской моде. Его кожа забронзовела, обласканная бризом и южным солнцем, мелкие, заостренные черты лица наводили на мысль о кунице или хорьке. Щуплый, невысокий, похожий на Мэллит, как старший брат, — Робер запретил себе испытывать щемящую тоску, вспоминая визиты «франимского торговца» в свою берлогу. «Ив Теколь, — для порядка представил его Агиррэ, — сын моих дальних кузенов, ардорец». Никто не взглянул на него дважды: наверное, посвященные в тайну опасались тем себя выдать, а непосвященные привыкли, что парнишка тенью следует за своим влиятельным родичем, ничем особенным не выделяясь. Робер чувствовал: человек, названный «Теколем», украдкой изучает его, косится, оценивает, но прячет глаза, стоит перехватить взгляд. Что у него на уме? Знает ли он о разговоре с Агиррэ? Нет, неправильный вопрос — знает, это ясно. А вот понимает ли, что о своей верности Раканам Робер солгал? Именно это должно занимать ум «Теколя» во время пирушки, именно из-за этого он останется побеседовать по душам, когда все уйдут. У Робера было заготовлено оправдание, которое позволило бы потянуть время: да, в Барсовых Вратах я отрекся от Альдо, но только ради того чтобы спасти свою жизнь и продолжить борьбу, вырвавшись из когтей Ворона... Но гоган шмыгнул в раскрытые двери следом за Дени Агиррэ. Кому принадлежала верность Робера, его не интересовало. Приемная опустела. За окном мерцали костры лагеря, который разбили кэналлийцы на лугу у деревни. По замковой стене медленно ползла точка фонаря — совершал обход часовой. Со двора долетали песни. В камине догорали уголья, и по карте провинции с оленем и псом, медведем, иноходцем и леопардом блуждали алые отблески. Робер печально оглядел сдвинутые кресла и грязные рюмки. Дернул за шнур звонка, вызывая слуг, чтобы прибрались. До чего же утомил его вечер: в горле першило от пустых слов, глаза слипались (встать сегодня пришлось задолго до рассвета), а на душе свинцовым озером разливалась апатия. Эпинцы не спешили поступать, как ему хотелось. Не велись на уловки. Робер вздохнул — никогда не был интриганом, нечего и начинать — и поплелся наверх. В предпокое, где раньше спал древний, как сами эти стены, лакей, теперь поселился паж Гильермо. Щуплый, звонкоголосый, он служил Роберу в Тронко. Увязался хвостом и в Эпинэ, несмотря на все опасности. Робер предлагал Гильермо вернуться к своему герцогу или остаться в Алвасете, когда они там гостили, но получил отказ: «В Кэналлоа — только киснуть, дор, сроду здесь ничего интересного не случалось. А соберано не нуждается в толпе слуг. Как приблизит к себе одного-двух — так они для него все и делают. Если вернусь к нему, опять буду маяться скукой». От ветра, который поднял Робер, распахнув дверь, угли в бронзовой жаровне зашипели, заискрились. Гильермо приподнялся, чтобы разглядеть вошедшего. В клетке у его тюфяка завозился Клемент, и Робер — делать нечего — присел, просунул палец сквозь холодные прутья. — Не запирай его больше, — в подушечку ткнулся усатый, тепло дышащий нос, и он осторожно погладил Клемента между глаз. — Мы дома. Пусть обживается. — Как велите, дор, — с сомнением отозвался Гильермо. — Только я сперва дориту предупрежу, которая в каморке за углом спит, чтоб не боялась, ежели крысу увидит. — Дориту? — Да. Мы познакомились, когда я узлы таскал. Она раньше за старым герцогом ходила, а мне предложила плащ подшить... В мозгу Робера будто ударили кремнем по кресалу. Дорита... Камила Нуньос, та самая прознатчица, о которой упоминал Алва на встрече в Рафиане! Вот о ком он совсем забыл. — Пригласи-ка ее ко мне перемолвиться парой слов. Дорита Камила воплощала строгость каждой своей черточкой: туго собранными на затылке волосами, линией губ, прохладцей в глазах и зашнурованным под самое горло платьем из темно-синего сукна. Предложение присесть она будто не услышала, посмотрела выжидающе на Робера и вместе с тем мимо него. — Сударыня, — он решил говорить без околичностей, — я знаю, что вы состоите на службе у герцога Алва. Мне требуется ваша помощь в деле, которое ему угодно и на которое он меня благословил. — Какая помощь нужна дору? — спросила она без выражения. — Вы были здесь в ночь штурма? — Да, дор. Но меня усыпили, как других, — она негодующе поджала губы. — А после? Не отлучались из замка? — Нет, дор. Мне некуда отлучаться. Да нынче это и небезопасно. — Вы пишете доносы своему герцогу, а значит, должны быть умны и наблюдательны. Припомните, пожалуйста, кто дружит с родичем графа Агиррэ? На миг ее черные глаза широко распахнулись, но потом лицо вновь утратило всякое выражение. — Я не знаю, дор. — Или с самим графом... кто входит в его доверенный круг? — Он старается никого не выделять, чтобы между его людей не возникали свары. — Возможно, он с кем-то секретничает? Отсылает с тайными поручениями или письмами? — Не знаю, дор. — Знаете. Я же вижу, что вы о чем-то умалчиваете, — Робер вздохнул. Безнадежно. Безнадежно. В последнем, отчаянном порыве он подался вперед и заговорил со всем пылом: — Граф Агиррэ подкуплен гоганами из Агариса, которые собираются свергнуть правящую династию и возвести на трон принца Ракана. Агиррэ примкнет к нему, как только принц ступит на землю Талига. Вместе они развяжут войну в сто крат более кровавую, чем это восстание. Я хочу помешать им... Помогите мне, госпожа Нуньос! Она молчала, будто колебалась. Будто два разных побуждения боролись в ней. Наконец ответила: — Я ничего не знаю, дор. Робер вдруг обессилел. Видно, сегодня ему суждено биться бабочкой о стекло. — Хорошо, госпожа Нуньос. Если узнаете, я всегда готов вас выслушать. Он отвернулся к камину. С ростового портрета на него взирала королева Алиса, дедова дама сердца: она протягивала хлебные крошки замершим на краю пруда лебедям, а на ее надменном лице читалось, что птицы достойны тепла куда больше людей. Нужно будет приказать, чтобы ее куда-нибудь перевесили. Позади зашелестело платье — наверное, дорита Камила присела в реверансе, прежде чем удалиться. Тихо затворилась дверь. На каменно-неповоротливых ногах Робер приблизился к кровати, вдохнул аромат засушенной лаванды, каким в Эпинэ пропахли все сундуки, и стал раздеваться. Пряжка за пряжкой, пуговица за пуговицей — его руки двигались, а внутри не было ни мыслей, ни чувств. Он стащил с пальца герцогский перстень, опустил свившуюся кольцами цепь на туалетный столик, возле кувшина воды и пистолетов, с которыми выехал еще из Агариса в Барсовы Врата. «Крепче всего спится с заряженным пистолетом под подушкой», — говаривала Матильда, и Робер с ней соглашался. Он откинул одеяло и сел на свежие простыни. Наверное, правильно было бы начать жизнь в новом статусе с молитвы, но Робер, даром что на пять лет осел в святом граде Агарисе, сейчас не мог припомнить ни одной. Ай... так тому и быть. День выдался долгим, хвала Создателю, что закончился. Он задул свечу и упал на перину. Утро наступило сразу: казалось, Робер только что сомкнул веки, а стоило открыть глаза, как за окном уже поднималось солнце, над кострами в лагере кэналлийцев курился дымок и кричали у кучи отбросов вороны. Он разрешил себе немного понежиться на мягких подушках, воскрешая вчерашние события. Сдача замка, могилы в фамильном склепе, тайна Агиррэ, напрасные попытки разговорить повстанцев и Камилу Нуньос... Закатные твари, неужели он переступал через себя, соглашался на условия Алвы, чтобы опять очутиться там, откуда начался его путь? В одной упряжке с гоганами?! Неужели сколько ни бейся, сколько ни терпи унижения, как был изгнанником — так им и останешься? Робер даже приподнялся на постели от вскипевшего в жилах гнева. Нет. Он пожертвовал дружбой с Альдо, благодарностью Матильде, пошел на компромисс с совестью и не позволит Агиррэ с его шайкой все испортить. Вчера он выбрал неверную стратегию. Стратегию, предполагавшую, что у него в запасе уйма времени. Но с чего он взял, что время вообще есть? Если гоган «Теколь» не полюбопытствовал, на чьей стороне Робер, значит, в деле реставрации Раканов рассчитывают обойтись без него. А это в свою очередь значит, что союзников среди повстанцев у него нет. Только враги, и когда они нанесут удар, чтобы Робер не путался под ногами, один Леворукий знает (вероятно, когда кэналлийских полков не будет поблизости). Хотел схватить только виноватых? Довольно миндальничать. Он должен опередить их, вырвать жало у змеи, пока она лишь готовится к броску. Пусть королевские хурии выясняют, кто продался гоганам. Пусть допрашивают и судят. А он должен обезопасить себя прежде всего. Решение возникло, ясное, четкое, как отражение в глади пруда, и на душе воцарился покой — будто твари, баламутившие ее воды, нырнули под камни. Робер спускался из башни, намереваясь отдать маршалу Дораку приказы для замкового гарнизона, а навстречу ему поднималась Камила Нуньос. Она была бледна, растрепана, сутулилась и тщетно прикрывала ладонью синяк на пол-лица, а пахло от нее железом, вином и ременной кожей, как от женщины, которая провела ночь в спальне мужчины. — Что с вами, сударыня? От вопроса Робера она вжалась в стену, но потом гордость взяла верх над стыдом. Камила Нуньос выпрямилась и уронила руки вдоль тела. — Ничего серьезного, дор. — Вас ударили? Кто это сделал? — Я сама виновата, дор. — Скажите, кто вас ударил, сударыня. В моем доме никто не смеет безнаказанно поднять руку на женщину. Ее взгляд чуть потеплел. — Если дору угодно знать... Графу Агиррэ не понравилось, что я рылась в его бумагах, пока он спал. Робер втянул воздух сквозь зубы. Камила Нуньос присела в реверансе и, пробормотав «С вашего позволения», побежала по лестнице вверх. Приготовления отняли у маршала Дорака полчаса, и завтрак в Большой столовой слегка запаздывал. Впрочем, никого это не обеспокоило: когда Робер вошел, отец и сын Сэц-Арижи хохотали над скабрезной шуткой Флоримона Шуэза, Дени Агиррэ вертел в пальцах серебряную зубочистку, а Никола Карваль с братом спорили, сколько вооруженных отрядов подчиняются графу Пуэну. Кресло Жозины пустовало — Робер передал Жанне, материной камеристке, чтобы она позавтракала у себя. Стол успели застелить скатертью и заставить посудой, но слугам никто не велел подавать. К чему, если поесть не доведется? Наверное, горевавший по припасам эконом одобрил бы такую рачительность. Самые голодные нетерпеливо поглядывали на вход: когда же появятся пироги и холодное мясо, яйца и печеные яблоки? Скоро они поймут, что трапеза ждет их в ином месте. Робер оставил двери открытыми, подошел к герцогскому креслу, чья вырезанная из дуба корона возвышалась вровень с его макушкой, опустил левую руку на подлокотник и замер, не садясь. Постепенно исходившее от него молчание распространилось по столовой. Голоса и смех стихали, гости замка Эпинэ переглядывались с немым вопросом на лицах. Наконец зашаркали по полу ножки кресел, один за другим они принялись вставать — из неловкости, что перед ними стоит обладатель более высокого титула. — Герцог, вы желаете нам что-то сообщить? — спросил Агиррэ, когда тишина сделалась полной. — Да, господа, — медленно заговорил Робер. — Вчера вы вручили мне свое оружие, положились на мое слово и честь... Но мне стало известно, что не все сделали это с чистым сердцем. Он обвел их взглядом. Люди Агиррэ смотрели в ответ с недоумением, но оно сменилось испугом, когда коридор за спиной Робера огласил топот и в столовую ввалились гвардейцы Эпинэ в алых мундирах. Без мушкетов (ни к чему устраивать пальбу в стенах замка), зато с боевыми шпагами, они мигом окружили стол так, чтобы на каждого повстанческого офицера приходилось по двое верных Роберу вояк. Последние двое замерли рядом с ним, чтобы защитить, если кто-то из повстанцев кинется на предателя-сюзерена. — Что это значит, герцог?! Вы закуете нас в цепи и отправите в Олларию на расправу Колиньяру?! — первым очнулся Жильбер Сэц-Ариж. — А как же ваше слово? — поддержал его Дюварри. — Эпинэ теперь — клятвопреступники?! — Предательство!!! — Вот как вы отстаиваете интересы провинции?! Откупитесь от плахи нашими жизнями?! Мерзавец! — Измена! На помощь! Ко мне! — Господа! — закричал Робер. — Мне стало известно, что среди вас прячутся заговорщики, замыслившие свергнуть нашего короля! Если вы к этому непричастны, если вы выступили только против губернатора Марана, не бойтесь! Мы с графом Дораком и герцогом Алва будем добиваться для вас королевского помилования! «...Хорош заступник! По тебе первому топор плачет. Но нужно же их хоть как-то успокоить». Казалось, его никто не услышал, кроме раззинувшего рот Жюльена Горуа — оруженосца Агиррэ, который вчера полдня носился туда-сюда, уточняя условия капитуляции. Столовую наполнил крик и лязг. Немолодой, сухощавый Флоримон Шуэз схватил нож для мяса. Первый же его выпад угодил гвардейцу в живот, но у того под алым мундиром была надета кираса, сталь скрежетнула о сталь, и секунда растерянности предрешила все: Шуэза уронили на пол, скрутили в четыре руки и потащили в казематы. Дени Агиррэ усмехнулся, как задира в предвкушении доброй драки. Шевельнулись над пухлым ртом пышные усы. От пинка кресло грохнулось под ноги одному его противнику, на другого Агиррэ бросился с парой засапожных кинжалов. Кинжалов?.. Скорее ножичков, которыми только вычищать грязь под ногтями! Но в умелой руке и это оружие несло смерть. На счастье, было оно коротковато, и орудовал им отнюдь не великан. Гвардеец, не утруждая себя защитой, рубанул Агиррэ по плечу. Брызнула кровь, и пока Агиррэ отвлекся на рану, первый рубака перемахнул через кресло и опрокинул того, кого строго-настрого велели брать живьем, ударом эфеса в грудь. Агиррэ упал, расколов собственную пустую тарелку, ноги в сапогах с золотыми шпорами взмыли в воздух. Стол тряхнуло. Брякнули подскочившие приборы и блюда, зазвенело стекло, раскатились пустые кубки. Двое споро связали Агиррэ и выволокли прочь. Леон Дюварри сам протянул руки своим стражам, и, глядя на него, Рауль Левфож тоже раздумал сопротивляться. «Пятеро из девяти, если гогана взяли в его покоях, — прикинул про себя Робер. — Только бы никто не прорвался во двор и не посеял панику...» — Эр Дени! Мой эр! — завопил Жюльен Горуа вслед Агиррэ. Его ладонь тщетно искала на поясе шпагу. — Отпустите его! — Не глупите! — приказал ему Робер. — Ваш эр — изменник. Я оставил вам свободу, лишь потому что вы очень юны. Хотите в темницу? Я могу и раздумать! Жюльен Горуа сник. Понуро склонил голову, отчего на лицо упали черные кудри. — Мой эр... Я должен был биться за него... Робер хотел его утешить, но не успел открыть рта — кто-то из дерущихся взревел, будто раненный лев. На полу скрючился человечек в буром колете. По рукам, которыми он зажимал порез на горле, струилась кровь. «Карваль, — понял Робер, когда брат умиравшего накинулся на гвардейца с родимым пятном на щеке, — видно, свели личные счеты». Гвардеец будто только и ждал, когда его противник потеряет разум от горя: удар, контратака, и блеснувшая на солнце шпага вонзилась то ли Никола, то ли Аннибалу между ребер по самую рукоять. — Мы сдаемся! — воскликнул Арсен Сэц-Ариж, отец Жильбера. — Хватит! Сдаемся! Мы никогда против короля не злоумышляли! ...Робер оглядел опустевшую столовую. Пятна крови на каменном полу, осколки стекла и фарфора, щепки, прорванная обивка... Что же, голову дракону он отсек, осталось самое сложное — проследить, чтобы его лишенное управления тело не впало в буйство, топча всех вокруг.