Забытый эдикт

Всего в списках Агиррэ значилось четыре тысячи сто двадцать восемь человек — почти втрое больше, чем кэналлийцев Робера. Казармы Эпинэ, даже если бы люди набились внутрь, как трески в бочку, не могли вместить столько народу, оттого-то ополченцы и жили где придется: в сыроварнях, хлевах, коровниках и конюшнях, на сеновалах, чердаках и маслобойнях, в шалашах, в покосившихся от ветхости сараях. Самые невезучие спали под открытым небом, околевая от ночных заморозков. Теснота и грязь возрастали день ото дня, и лишь благодаря холоду вся эта братия еще не слегла от дурных миазмов. — Вчера кое-кто уже намылил пятки, — сообщил маршал Дорак. — Оно и понятно. Командиры сдались, вы воюете под знаменем с Победителем Дракона. А наказать за делишки Агиррэ кого-то придется. Вот и бегут. Кому охота становиться жертвенным бараном? — Если они вернутся домой, а не засядут в лесах, чтобы кормиться разбоем, нам же и лучше, — ответил Робер. — Впрочем, близко зима. В холода даже волка тянет к огню. — Ваша правда, ваша правда, герцог, — маршал Дорак потеребил седой ус. — С вашего позволения посмотрю, готовы ли кэналлийцы. — Будьте так любезны. Дорак потянул коня за узду, и тот покорно порысил вдоль строя. Паж Гильермо и потерявший эра Жюльен Горуа, которого Робер решил до поры взять себе на службу, еще раз протрубили сбор. Робер оглядел луг перед замком: слева пешие стрелки полковника Бадильо, справа легкие кавалеристы полковника Камачо; воротники белые, перевязи лоснятся, в пуговицы можно смотреться что в твое зеркало, сапоги начищены, багинеты блестят, лошади, как на подбор, здоровы и хорошо выезжены. Словом, хоть теперь на парад пред королевские очи. В сравнении с этими молодцами людишки, которые тонкой струей изливались из замка Эпинэ, выглядели жалко и неказисто. Вооруженные кто чем, одетые в грязные, изрядно поистрепавшиеся обноски, ополченцы Агиррэ настороженно зыркали то в одну, то в другую сторону, ворчали себе под нос и, судя по физиономиям, не ждали от встречи с кэналлийцами ничего доброго. — В стенах никого не осталось, мой герцог! — доложил новый капитан замкового гарнизона Пьер Эридье. А сами стены — под удвоенной охраной, и у пушек дежурят гайифцы. Если ополченцев сверх меры возмутит арест их вожаков, придется палить, чтобы не полезли на мост. — Благодарю вас, капитан. Эридье поклонился, одним движением вскочил в седло чалого жеребца и перехватил у помощника алое знамя с иноходцами. Маршал Дорак на краю луга взмахнул платком: «Все в порядке». Робер пригладил гриву прядавшего ушами Карбо, тронул пятками конские бока, посылая полумориска вперед. За ним шагом последовали лошади свиты — не охрана, одна видимость, если на Робера кинется толпа, но, по крайней мере, с ними он выглядел, как и подобало его титулу. Чем ближе к растерянным повстанцам подъезжал Робер, тем тише становились возгласы «Зачем мы здесь?» и «Где наш предводитель?». Даже последний олух понимал: желай Робер учинить кровавую расправу, не направил бы коня в самое пекло; а раз они видят герцога на расстоянии вытянутой руки, с ними намереваются говорить. — Выслушайте меня, добрые люди! — начал Робер, привстав в стременах. — Вы знаете, что я вернулся в родной дом только вчера, но мне уже успели в красках поведать, какие беды на вас обрушились. Рассказали и о непосильных налогах, и о продажных судах, и о грабеже, и о вымогательстве, и о прочих бесчестных деяниях моего дяди, графа Марана, на посту губернатора Эпинэ. Я понимаю и разделяю ваше возмущение его поступками. Я сочувствую вашему несчастью. Но граф Маран мертв! — Робер выдержал паузу. — Пусть его судит Создатель. Спровоцированный им мятеж принес уже достаточно горестей на наши земли. Когда я ехал из Рафиана, то видел и сожженные деревни, и убитых людей, которых бросили на поживу зверью, и поруганных женщин, и сирот, и голодных, отчаявшихся людей, чей урожай сгнил, потому что его некому было убирать. Пора положить этому конец! У каждого из вас есть старики родители и малые дети, жены и сестры, которые нуждаются в вашей опеке и защите... — Мы защищаем их здесь! — возразил детина в ржавом шлеме, чей гребень возвышался над людским морем. — Защищаем от несправедливости! — Несправедливости больше не будет! — ответил Робер, прежде чем одинокий выкрик перерос в сердитый гул. — Вы сделали то, что зависело от вас! Показали, как сильно недовольны! Я вас услышал и обещаю, что добьюсь возвращения Эпинэ к прежним порядкам. Настала пора вам вспомнить о своих семьях. Кто, кроме вас, заготовит дров на зиму? Кто вспашет поля к весне? Кто позаботится о скотине?.. Робер переводил взгляд с лица на лицо: одно поросло бородой до самых глаз, другое покрывали оспины, третье было совсем юным, с легким пушком над верхней губой, четвертое выдубили солнце и ветер. Все они обратились к нему. Глаза эпинцев горели любопытством — наверняка никому из них прежде не приходилось видеть своего герцога живьем. Кое-кто повторял его речь стоявшим позади, кое-кто потихоньку обменивался впечатлениями. Робер приободрился. Ему удалось завладеть их вниманием, а значит, пора было переходить к неприятным новостям. — Уверен, всех вас интересует, где граф Агиррэ и остальные господа, призвавшие вас на службу, — Робер дождался согласия и продолжил: — Они арестованы и позднее будут доставлены в Олларию, чтобы предстать перед судом его величества. Известие ошарашило ополченцев. До ушей Робера донеслись удивленные «Что-о-о?!» и «Ка-а-ак?!», все вдруг загомонили, переспрашивая соседей, верно ли они расслышали, да верно ли поняли. И лишь когда сказанное улеглось в умах, толпа разразилась негодующими воплями, подалась к Роберу, словно приливная волна. Он стукнул Карбо по макушке хлыстом, чтобы не встал на дыбы, и поднял руку, требуя молчания, хотя его спина взмокла, а сердце сжалось от мгновенно накатившего ужаса, точно в груди сомкнулись ледяные пальцы. Свита из дедовых гвардейцев окружила Робера с боков, готовая по первому слову встать живой стеной между ним и ополченцами. Хлопнул на ветру алый стяг, который нес Эридье. — Они обманули вас! — попробовал объясниться Робер. — Тайком сговорились с агарисцами! И за это будут отвечать перед королем! Его голос потонул в разрозненных воплях. Робер смолк и огляделся: никто пока не тянул рук, чтобы стащить его с лошади, никто не склонялся за камнем или комком земли, но люди потрясали кулаками, хмурили брови, да и из уст их лился отнюдь не фимиам. Ему не верят, и это закономерно, для эпинцев агарисец — он сам, а Агиррэ с сообщниками — свои, те, кто возглавил мятеж против негодяя. И худшее, что Робер может сделать сейчас — это пытаться перекричать четыре тысячи глоток. Он сорвал с макушки шляпу, взмахнул ею. По этому знаку, условленному с маршалом Дораком, дюжина стрелков Бадильо разрядила в воздух мушкеты, а дюжина кавалеристов Камачо — пистоли. И в секунду затишья, когда грохот выстрелов только-только угас, а крик паники еще не родился, Робер, приложив ладони ко рту, скомандовал: — Тихо!!! И, к его глубочайшему удивлению, это подействовало. То ли повстанцы вспомнили, что слева и справа от них выстроились настоящие, нюхавшие порох солдаты, то ли разглядели артиллеристов у орудий на замковых стенах, но мало-помалу на лугу воцарилась тишина. — Граф Агиррэ и его приспешники, как вожаки мятежа, предстанут перед судом! А вы, простые воины, вольны расходиться! Каждому из вас известно, как обременительно подчас бывает кормить у себя дома лишний рот, что же говорить, когда этих ртов набирается, как нынче вас передо мной? Кладовые Эпинэ выметены подчистую, и с завтрашнего дня вы не получите от моих слуг и ломтя хлеба. Повстанцы начали роптать, но Робер снова поднял руку, показывая, что он еще не закончил, и они покорно умолкли. — Деньги, которые граф Агиррэ припас для выплаты вашего жалованья, граф Дорак выдаст вам до заката. Мне не нужно чужого! Не тревожьтесь, что вернетесь домой с пустым кошелем. А в том случае, если кто-то из вас ощутил неодолимую тягу к военной стезе, полковник Бадильо и полковник Камачо, — Робер из седла поклонился обоим, — чьи подразделения понесли потери в Варастийской кампании, готовы включить лучших из вас в свои ротные списки. Разумеется, деньги — далеко не все. Нужно еще найти торговцев, которые поменяют монеты на пищу, но это уже чужие трудности. В горле драло, липла к телу пропитавшаяся холодным потом сорочка, и все-таки Робер не решался утереть лоб. Ему было нечего добавить к сказанному. Как только люди это уяснили, поднялся гомон и шум. Робер прислушался, стараясь вычленить в многоголосье крики гнева или проклятья, но таких набралось слишком мало (верно он думал, что обещанные суаны многих утихомирят), и он со спокойной душой направил Карбо к подъемному мосту. ...Пока маршал Дорак выпроваживал войско Агиррэ, Робер производил ревизию в родном замке. Не то чтобы его сильно волновало, сколько уцелело кроликов или где требуется починить крышу, но он заметил во дворе Жозину, на которую наседал эконом со счетной книгой, и не смог пройти мимо. Нужно подсчитать, какие убытки нанесли повстанцы, объяснила она и посмотрела с немым «Знаю, ты опять рисковал собой, но выжил!». После такого Робер не смог признаться, что ему не интересны хозяйственные хлопоты. Он подал Жозине руку, в которую она вцепилась, и медленно повел от амбара к амбару, от службы к службе. По пятам за ними следовал эконом с парой помощников, чтобы записывать распоряжения, и кого бы они не повстречали на пути, все радовались изгнанию людей Агиррэ. А вечером, когда они ужинали в Малой столовой, Жозина сказала: — Мне так страшно, что у меня остался только ты. Хватит единственной пули, единственного удара шпагой, чтобы... — голос матери прервался, она спрятала лицо за платком, и Робер поспешил накрыть ладонью ее холодные пальцы, успокаивая. — Ты должен жениться, Ро. Жениться как можно скорее. — Я... — он кашлянул, отгоняя смущение. Пламя свечи затрепетало. — Полагаю, об этом рано думать, пока король меня не помиловал. — А если он тебя так и не помилует? Пусть, по крайней мере, Эпинэ унаследует твой маленький сын. — Нет! — вырвалось у Робера. — Я видел, как король Оллар поступает с детьми мятежников, и я... не хочу этого. Почва слишком зыбка, чтобы строить на ней дом. Кто поручится, что у меня вообще родится сын? Кто будет бороться за его права против герцога Колиньяра и кузины Ивонн? Нет, Жозина. Я не стану обрекать на борьбу, вдовство и скитания ни в чем не повинную девушку. Да даже будь она самим Леворуким во плоти, все равно не заслуживала бы такого! Жозина вздохнула. — Я должна гордиться тем, каким ты стал. Но в ее глазах было только смирение. ...Голоса он услышал еще с лестницы. Поудобнее перехватил шандал со свечой и замедлил шаг. В предпокое, где обосновался Гильермо, спорили на кэналлийском — женщина нанизывала слово на слово, будто читала нотацию, ей раздраженно отвечал юношеский баритон. Робер потянул на себя бронзовую ручку и узрел презабавнейшую картину: на лежанке распростерся алый плащ (надорванный шов на подкладке теперь был аккуратно подшит), а над Гильермо, занеся гребень, будто карающий меч, нависла Камила Нуньос. Точь-в-точь старшая сестра, она одной рукой оттянула его ухо, а другой норовила стукнуть по черноволосому, давно нечесанному затылку — наверное, чтобы впредь не разводил грязи. — ...Мэ ди куэнда! — Гильермо повернулся, и при виде Робера его лицо просияло. — Дор, спасите меня от нее! Камила Нуньос же напротив — помрачнела; выпрямилась, прогнала улыбку из глаз. В полумраке синяк на ее скуле казался почти черным. Робер кивнул Гильермо на дверь, и тот с готовностью убрался. — Госпожа Нуньос, — сказал Робер, но когда она отшатнулась в тень, добавил: — Не бойтесь, я не собираюсь пользоваться вашим беззащитным положением, как... Он не увидел — скорее угадал, что ее бросило в краску. — Что угодно дору? — Вы пострадали из-за моей просьбы, — синяк на лице был виден каждому, но кто знает, что еще сотворил с ней взбешенный Агиррэ. — Если я могу что-то для вас сделать, только скажите. — Ерунда, дор. Ничего не нужно. — Все-таки подумайте. Может, хотя бы позволите угостить вас вином? Вы присматривали за дедом в его последние месяцы, и за это я тоже должен благодарить вас. — Послушайте, дор, — нервным жестом она сунула гребень в карман платья. — Вы добры... слишком добры, и всякий раз от вашей доброты у меня внутри что-то скукоживается. Разве вы не знаете, что я ее не достойна? Вам что, не сказали, зачем я проникла в ваш дом? — Нет. И зачем же? — Соберано велел мне убить старого герцога, как только до меня дойдут слухи о его возвращении из Сагранны, а потом свалить все на господина губернатора. Робер не представлял, что ответить на такое признание, и Камила Нуньос продолжила: — Меня подослали в замок Эпинэ, как у Иссерциала врагам в окно запускали ядовитую змею! И если бы вы посадили меня в соседний каземат с графом Агиррэ, это было бы только справедливо. — Я ничего не знал, — вздохнул Робер. — Но вы ведь не выполнили это поручение, не так ли? Во рту отчего-то стало горько, и он сглотнул. Что это? Откуда? Разве он забыл, что Алва его лишь использует? Конечно, не забывал ни на минуту, но что его используют настолько цинично — не мог даже себе представить. — Я не смогла. Очень привязалась к дору герцогу. Ему ведь поговорить совсем не с кем было, вот он мне и рассказывал — о покойной королеве, да о ее дворе, о том, какие козни они с покойным соберано друг другу устраивали. Интереснее любой хроники! До чего же светлая у него была голова, хоть и годы... И вслух я ему много читала... Робер толкнул плечом двери в покои, которые теперь принадлежали ему. Изнутри, где полыхал разожженный камин, на пол упал оранжевый отсвет. — Что же, раз вы отказываетесь от вина, пить буду я один. Если пожелаете, присоединяйтесь и расскажите о старом герцоге побольше.