Забытый эдикт

Вновь спал Ружский дворец — кроме двоих, уединившихся в молельне королевы, и фрейлины на табурете за дверями. Вновь горели свечи у лика святой Октавии, сиял золотой оклад, утопали в полутьме фрески, написанные самим Альбрехтом Рихтером, тени шевелились в углах, и тянуло по полу сквозняком. Катарина шагнула навстречу Лионелю, раскрыв объятья. Его сердце ускорило бег, а горло на миг перехватило — он помнил вкус ее губ и как эти губы размыкались, чтобы выпустить стон удовольствия; запах жасмина от кожи и мягкие волосы, тяжесть ее тела на своих коленях, но вопреки всему боялся, что прошлое свидание — мираж, сон. Катарина невесомо обхватила его плечи, прижалась щекой к груди, судорожно вздохнув, и внутри Лионеля будто разжался железный обруч. — Катари, — прошептал он и погладил поверх пеньюара ее худенькую спину. — Расскажи мне все, — она вскинула голову, заглянула ему в глаза. — Я верю только тебе, Ли. Скажи... ведь их еще не казнили? — Нет. Говорят, король не хочет приурочивать казнь к изломным празднествам. Граф Ариго и граф Энтраг заточены в Занхе и ожидают своего часа. — Сейчас для меня и это — благая весть. Пока они живы, я буду молить Создателя о чуде. Вместо слов утешения Лионель поцеловал ее лоб. Катарина горько улыбнулась. — Я не могу не страшиться за себя... Скажи, Ли, не готовят ли теперь новый процесс? ...Вчера в ворота особняка на площади Оленя постучал пропыленный гонец. Его конь ронял под копыта клочья пены, а всадник в сером плаще до того вымотался, что упал из седла на руки лакеям. На вопрос «От кого вы, сударь?» он ответил: «Я из Рафиана», более ничего не уточняя, и Лионель принял его сразу же: мать перебралась в Рафиан, когда окрестности Сэ наводнили разбойники, и если с ней что-то случилось, он должен узнать об этом без промедления. Но письмо — единственное за полгода — прислал Рокэ. Матери он посвятил две строки: здорова, бодра, Арно останется с ней, пока не улягутся волнения. Дальше Рокэ пересказывал дошедшие до него слухи из столицы. С весны расклад сил при дворе переменился — Манрики после смерти тессория и его среднего сына ушли в тень, партия Людей Чести оказалась обезглавлена в прямом и переносном смысле, чем воспользовался герцог Колиньяр. Он стал правой рукой короля, его первым советником и подхалимом, раздувая в нем подозрительность и теша самые низменные желания. Рокэ донесли, что по навету Колиньяра его теперь считают главным врагом короны, и он просил у Лионеля устроить тайную встречу с Фердинандом, чтобы во всем перед ним объясниться. Лионель смотрел на летящие буквы с небрежными завитками. Если почерк — и впрямь следы человеческой души, когда она танцует по бумаге, за строками, которые старались казаться беспечными, проглядывала тревога. Возможно — страх. Тот, кто всю жизнь никого и ничего не боялся, кто на войне кидался в самые жаркие рубки, кто с улыбкой побеждал на дуэлях, играючи расправлялся с наемными убийцами — неужели наконец пал с небес? Неужели, как все смертные, испугался? Флер божественного благословения вокруг него растаял. И Катарина уже не мечтает о нем. Рокэ Алва — друг, на кого он всегда смотрел снизу вверх, — больше не легенда, а простой дворянин, которому держать ответ перед сюзереном. Ему нужна помощь. Он просит о помощи. Лионель вздохнул и поднес уголок письма к свече. ...О коридорах, которые пронизывали старую часть дворца, будто крысиные норы, Лионель узнал от своего предшественника на должности капитана личной королевской охраны — Джеральда Кортнея. В день передачи полномочий они вместе обошли лабиринт внутри стен, и Кортней научил Лионеля, как ставить ловушки, незаметные (вроде разложенных в определенном порядке черепков или яичной скорлупы), но способные показать, не захаживает ли кто в коридоры. С тех пор Лионель раз в месяц проверял сохранность ловушек, убеждался, что их не потревожили, и со спокойной совестью возвращался к себе. Ему не было интересно шнырять в темноте, невидимому, неслышимому, шпионить и вызнавать чужие секреты, которыми делятся в тишине опочивален и будуаров. Но когда вокруг Катарины сгустились тучи, все переменилось. Лионель будто стал дворцовым призраком — день-деньской дышал пылью и сыростью камня, мерз, терпел жажду и голод, чтобы проникнуть в замыслы короля и Колиньяра. Сегодня он заступил на пост за потайной дверцей в десять утра, когда трое собрались в королевском кабинете обсудить самое важное. «Прискакал гонец, которого отправлял из Эпинэ еще граф Штанцлер, — докладывал высоким, хорошо поставленным голосом кансилльер Кракл. — Дороги нынче небезопасны, потому он и задержался. Зато в целости и сохранности привез донесение, составленное графом Штанцлером перед смертью». «Что в нем?» — спросил король. «Штанцлера удивило, что сброд Агиррэ не мародерствует, добывая себе пропитание, а у их вожака имеется золото, и он платит жалование своим бандитам, ваше величество. Подозрительно это. Откуда у них взялись деньги и провизия?» «Да ясно откуда! — отрезал Колиньяр. — У нашего дурачка Агиррэ есть богатый и могущественный покровитель, который предпочитает таскать каштаны из огня чужими руками». «Ваши слова не лишены резона, герцог», — Лионель не видел короля за деревянной перегородкой, но мог представить себе, как он хмурится. «Простите меня за мою прямоту, ваше величество, — повысил голос Колиньяр, — но я не могу надивиться вашей снисходительности к этому изменнику. Уж казалось бы, он замарался в мятеже по самую маковку: и маркизу Эр-При помилование без вашего ведома обещал, и ядом мерзавцев Ариго снабдил, и карманного царька на границе с Кагетой посадил, Надор мутят по его приказу, а теперь вот дает золото повстанцам в Эпинэ. И вы все как будто ему прощаете! Доброта, достойная первых святых...» — ...Ли? Катарина смотрела на него с беспокойством, в полумраке ее глаза казались больше, а ресницы — темнее. Свет зажженных у иконы свечей зарывался в горностаевую оторочку ее пеньюара, как могли бы зарываться его пальцы. Лионель сконфуженно улыбнулся. — Прости, я задумался. Нет, о процессе против тебя помалкивают. Должно быть, следствие еще ведется. Им до сих пор не в чем тебя обвинить. Катарина отстранилась, озабоченно склонила голову, отчего ее распущенные волосы скользнули на скулы. Обняла себя за плечи жестом, молившем о тепле и защите, поежилась. — Виконт Мевен под разными предлогами вызывает моих дам. У кого дочь заболеет, у кого пожар случится в городском особняке. Они возвращаются, но когда я спрашиваю, все ли благополучно, отводят глаза. Что, если их вынуждают дать показания против меня? — Это возможно, — признал Лионель. — Что, если они заставят кого-то из дам приписать мне адюльтер? — Катарина подняла на него взгляд. — Да, я больше не могу поклясться на Книге Ожидания, что чиста перед мужем, но... но... — Лионель накрыл ладонью в шелковой перчатке ее запястье, останавливая град из «Я отчаялась» и «Я растерялась». Катарина прижалась щекой к его руке и прошептала: — Ты единственный на свете, с кем я была женщиной, а не королевой, потому что я люблю тебя, Ли. Только ради тебя я нарушила супружеские клятвы, ради тебя я поставила на кон свою жизнь. Но если от моих дам потребуют опозорить меня, то, разумеется, чтобы сделать маленького Карла бастардом. А это ложь! Лионель обнял Катарину, прижал к себе, испуганную, но не жалкую, полную благородства и живого трепета, будто птичка в силке. Чем он мог ей помочь? Быть рядом и слушать? Восемь лет, сталкиваясь на придворных церемониях, Лионель гадал, что у нее под маской. Пытался понять, зачем она дразнит его, раздувает пепел юношеской влюбленности, но покорно показывал: в углях еще теплится огонь. Только в самый темный час ее истинные чувства обнажились. То, что раньше сделало бы Лионеля счастливым, теперь горчило на языке, как перезрелое яблоко. — Я верю своим дамам, — Катарина невесело улыбнулась. — У меня нет другого выбора, только верить. Но знаешь, Ли, я боюсь, если ни одна так и не согласится предать меня, они прибегнут к яду. Медленно сведут меня в могилу, а я... я даже не смогу пожаловаться. Какой лекарь осмелится заявить, что королеву травят с дозволения короля? Да и кто меня услышит, когда я заперта в четырех стенах? — Ты должна приказать кому-то из фрейлин, чтобы они пробовали пищу, которую тебе подают. — О нет! Я не обреку на смерть ни в чем неповинную девушку. — Ты королева. Отдать жизнь за тебя — их долг. Долг любого подданного. — Нет-нет. Если мне суждено умереть, то, по крайней мере, без чужой крови на руках. Увидеть бы напоследок детей... — Я слышал, после Излома кронпринца привезут от Ноймариненов. — Вряд ли нам позволят встретиться, — глаза Катарины повлажнели. — Его будут приучать к новой матери. Как и Анжелику. ...В темноте за потайной дверцей Лионель осторожно переступил с ноги на ногу, молясь, чтобы под каблуком не хрустнула песчинка или крысиная косточка. Он боялся даже вообразить, какая кара его ждет, если король обнаружит за собой слежку. А по ту сторону перегородки продолжался разговор: «Я вовсе не добр, герцог, — со смешком отвечал король Колиньяру, — вовсе нет. Чем дольше живу, тем мне яснее, что этого титула достойны только вы и мой северный зять. Те, кто действительно служит опорой трону». «А как же герцог Алва? — брякнул Кракл. Видно, лицо короля слишком красноречиво помрачнело, так что он зачастил: — Простите меня ради всего святого, но я полагал, победа в Саграннах утвердила авторитет Талига и вашего величества среди держав Золотого договора?» «Я прощаю вам вашу неосведомленность, — бросил король. В кабинете грохнуло, — наверное, он встал, чуть не перевернув свое кресло, решил Лионель, в прошлом не раз становившийся свидетелем монаршей вспыльчивости. — Хотя кансилльеру подобало бы лучше разбираться в политике. Наследник Адгемара Кагетского выдал свою сестру Этери замуж за племянника Дивина, и теперь Гамбрин проедает мне плешь из-за нашего гарнизона в Барсовых Вратах! А кто же его там оставил? Кто?! Не тот ли герцог Алва, чей след простыл между Варастой и Кэналлоа? Не тот ли герцог Алва, который так и не сложил с себя полномочия Проэмперадора? Который отказался предстать перед Советом Меча и отправил ко мне с отчетом какого-то сопливого генералишку, как будто я его вассал?!» Король выплевывал обвинения, расхаживая по кабинету, и подошвы его туфель обрушивались на паркет, будто припечатывали каждое слово. Кракл и Колиньяр почтительно молчали. «Я назвал вам лишь то, что на виду, — продолжил Фердинанд спокойнее, — а какие планы вызревают в его голове, ведомо одному Леворукому. Кэналлийцы издавна рвались на престол Талига. Знаете ли вы, господа, что Рамиро Вешатель едва не вынудил старого Франциска завещать трон ему, а не собственному сыну? У меня есть подтверждающие это документы!» Слушатели пробормотали в ответ нечто в должной степени изумленное и негодующее. «Алонсо едва не сжил со свету своего брата Карла в Двадцатилетнюю! А Алваро Алва отравил моего отца и пытался отстранить от власти мать!» «Создатель!» — воскликнул Колиньяр. «Пусть мой язык отсохнет, если я еще хоть раз осмелюсь заступиться за это змеиное семя!» — вторил ему Кракл. «Значит, скоро Рокэ Алва возглавит мятежников Эпинэ и попытается свергнуть вас, ваше величество? Ничем иным я не могу оправдать его дерзости». «Нет, герцог. Он надежно взнуздан и может лишь кусать мундштук, как скверно выезженный конь. На открытый мятеж он никогда не осмелится». «Могу я спросить, на чем зиждется уверенность вашего величества?» «На одном пустячке, герцог. Я бы даже сказал, на суеверии. Кэналлийские правители свято соблюдают кровные клятвы, а Рокэ Алва поклялся кровью исполнять мою волю и беречь мою жизнь». «Да простит мне ваше величество, но если от попытки узурпировать власть его отделяет лишь присяга, то я нахожу эту препону весьма хлипкой». «Не берите в голову то, в чем ни кошки не смыслите, герцог! — отозвался Фердинанд раздраженно. — Не единожды в истории Талига только присяга Первого маршала удерживала Алва от измены. Впрочем, в одном вы правы. Я слишком долго терпел дерзости нынешнего правителя Кэналлоа, и раз уж он не желает явиться в Олларию по доброй воле, его привезут сюда в кандалах. Подайте мне письменный прибор!..» — ...Что я ни скажу, выходит жалоба, — вздохнула Катарина. — Прости, что докучаю тебе, Ли. Я понимаю, на свидание отправляются не затем, чтобы вытирать даме слезы. Усилием воли Лионель прогнал из груди холодок — охвативший его за потайной дверцей, когда король пообещал арестовать Рокэ, и неведомо как воскресший сейчас. Каждый удар сердца ощущался будто сквозь толщу ледяной воды, все живые чувства вымыло из него, как из утопленника. — Ты вовсе не докучаешь мне, — произнес Лионель ровно. — Нет-нет, — Катарина улыбнулась. — Говори лучше ты. Какие новости приходят из Эпинэ? — Ничего обнадеживающего. Колиньяр утверждает, что Рокэ Алва тайно помогает мятежникам. — Ох, как это ужасно. Если он возьмется за оружие, прольется море крови. Но отчего же так вышло, что Первый маршал принял их сторону? Какой это, должно быть, удар для Фердинанда! Они ведь родичи, пусть и дальние. — Король считает, что благодаря кровной клятве «взнуздал» его, — пожал плечами Лионель. — По мне, звучит глупо. Кажется, он и сам называл это суеверием. — Моя мать разбиралась в суевериях, — Катарина прикрыла странно блеснувшие глаза, и ее улыбка стала шире от воспоминаний о давно потерянном доме. — Приворот на капельке крови, кровавый узелок... Мы держали горничную-алатку, она часто рассказывала в детской о том, чем промышляют деревенские знахарки. Впрочем, все это действительно глупость, — она рассмеялась и подняла к нему враз просиявшее лицо. — Помоги мне забыться, Ли? ...Выбравшись из каменного лабиринта, где ему для верности пришлось проторчать еще час, пока король, Кракл и Колиньяр не покинут кабинет, Лионель грел руки у жаровни. Его ноги занемели от долгого стояния на одном месте, спина ныла, в висках поселилась ломота — верный предвестник головной боли. Ничего, чашка крепкого шадди все исправит. Прежде чем назначить Катарине ночную встречу, нужно ответить на письмо Рокэ. Может, он и перестал доверять Лионелю, заподозрив, что тот знал о ненависти Фердинанда, но молчал, — пусть теперь увидит, что о будущем аресте он предупреждает. Да и тайно провести во дворец соглашается.