Забытый эдикт

Первая жилая гостиница им повстречалась за три хорны до Кольца Эрнани. Она была обнесена забором из острых кольев, которые скреплял между собой глиняный раствор, точь-в-точь маленькая крепость. Очертания крыши терялись в темноте, за окнами, затянутыми промасленной бумагой, пылал очаг и грелись путники, в морозном воздухе пахло дымком и хлевом. Ворота охранял цепной пес, и стоило ему залаять, на крыльцо выбежал хозяин со старенькой аркебузой. В его руке тлел фитиль, а за спиной маячил слуга (или сын) с факелом и топориком. — Вы кто такие?! — Я благородный Монтрабе из Рафиана, — ответил Гильермо Айора, не спешиваясь. — Держу путь в Олларию. Примешь на постой меня и мой отряд? — Больно много вас, — проворчал хозяин и перехватил аркебузу другой рукой. — Не то нынче время, чтоб одному ездить. Ну? Впускаешь или нет? Если налетят разбойники, мои люди помогут отбиться. Предложение звучало заманчиво. Хозяин велел слуге поднять повыше факел, оглядел лошадей — холеных и дорогих, какие по карману лишь дворянину. Присмотрелся к наряду Айоры, оценил сукно, крой и виноградную гроздь с ягодами-аметистами, одобрительно крякнул и поспешил к воротам. Гильермо Айору сразу проводили в общий зал, чтобы сгладить впечатление от холодного приема, а Рокэ вместе с гвардейцами остался во дворе позаботиться о лошадях: распрячь, напоить, завести в стойло, задать овса. Буланый пятилетка — он не давал жеребцу имени, чтобы не привязываться к тому, кого скорее всего доведется покинуть, — выгибал шею и косил любопытным янтарным глазом на своего всадника, пока ему ослабляли подпругу, стаскивали седло. Энкомьенда, увешанный кинжалами, как яблоня — плодами в урожайный год, прошел мимо, потупившись. На первом же привале Рокэ отучил гвардейцев выхватывать из своих рук скребницу с возгласом «Позвольте я, соберано!», но смотреть, как господин занимается черной работой, им было по-прежнему неловко. Он набрал соломы и принялся обтирать буланого. Конь не вспотел, но эта процедура доставляла обоим удовольствие — буланый пофыркивал, жмурился, а на Рокэ находило умиротворение от простых однообразных действий, которые были приятны другому живому существу. Проскрипели доски пола, напротив стойла, куда он завел коня, шаги остановились, и голос Айоры произнес: — Внутри солдаты, соберано. Конюшня была забита битком, из-за перегородок доносилось беспокойное всхрапывание, шорохи, тихий стук подков, а во дворе поджидала каких-то провинциалов старенькая карета, потому Рокэ не удивился новости. Любопытно только, почему хозяин гостиницы соблазнился обещанием дать отпор разбойникам, если защитники у него уже имелись. Простая алчность? — По мою душу? — На вид — обычный разъезд. — Их не заинтересовало, почему ты заторопился наружу, едва их увидел? — Я спросил у хозяина, где можно до ветру сходить. Они и внимания не обратили. — Хорошо. Много солдат? — Десятка два, может, две дюжины. Выпивают, байки травят. Ретируемся пока не поздно, соберано? — Нет. Срываться в ночь, когда сами напросились на гостеприимство, будет слишком подозрительно. Возвращайся. Едва скрип дощатого настила под ногами Айоры стих, Рокэ выронил пучок соломы, которым растирал конские бока и спину. Он угодил в западню, расставленную на другую дичь... Но деваться некуда. Судя по карте, чей рисунок встал перед глазами, будто оттиск на монете, ближе всего к гостинице лежал Марипоз, городок на границе Эпинэ и Кольца Эрнани, где в казармах квартировали пять полков Резервной армии. Вероятно, разъезд послали оттуда. Но Колиньяровы голубчики приносили присягу, когда Рокэ и в Талиге-то не было. Они не должны знать в лицо своего Первого маршала. А даже если его узнают, то что? Он волен ехать, куда пожелает, в каком угодно обличье, и пусть заезжего кавалериста огорошит догадкой: «Вон тот южанин страсть как похож на герцога Кэналлоа!», скромный наряд Рокэ скорее подтолкнет его к мысли, что Алваро Алва прижил бастарда с легкомысленной рафианкой, а не что сам Рокэ затеял маскарад неизвестно зачем. Словом, риск вполне допустим. Если на костях судьбы не выпадут две единицы — знак фатального невезения, — все обойдется. Когда Моронес распахнул дверь в общий зал, изнутри вырвался раскат хохота — смеялись рассевшиеся у очага солдаты. Их силуэты, подсвеченные огнем, с порога казались фигурками из черной бумаги, но картинка быстро распалась на детали: светлые полосы воротников, шеи, поросшие щетиной подбородки, бронзовые пуговицы, глиняные кружки в руках. Пахнуло кислым вином, тяжелым духом отсырелой шерсти и человеческих тел. Рокэ постарался не выдать своей напряженности: вошел вразвалку следом за Моронесом, стащил шляпу, как все, и опустился на лавку у каменной стены, где его гвардейцы ждали ужина. В углу ютились старообразный чиновник, чью лысину обрамляли жидкие белесые волоски, его полная, ко всему безразличная жена и восьмеро детей мал мала меньше, чумазых, но вполне ухоженных. Наверняка карета во дворе принадлежала им. Мать семейства скользнула взглядом по лицу Рокэ и зажмурилась, будто обожглась. — ...Патрулируем мы эту дорогу, — говорил Айоре теньентик лет семнадцати. Миловидный и улыбчивый, наверняка гроза всех девичьих сердец в округе. — Я из полка Манрика. Джаспер Куртис к вашим услугам, сударь. «Полк Манрика? — подумал Рокэ. — Должно быть, речь о младшем сыне покойного тессория, Арнольде...» — Благородный Монтрабе из Рафиана, — отозвался Айора. — Увы, не имею чести состоять на воинской службе. — Рад знакомству. А кузен мой, Эдди Куртис, в капитанах ходит, — похоже, теньентик радовался не знакомству, а свободным ушам и затараторил с удвоенным пылом: — Полковник Манрик его отослал в самое пекло за своей невестой, герцогиней. Ну то есть... за бывшей невестой. Помолвку-то батюшка ее разорвал. Он, вишь ты, теперь особа, приближенная к королю, и старыми друзьями брезгует. Но наш полковник — добрый малый. Он зла на девицу не затаил, а как узнал, что она попала в беду — собрал нас и спрашивает: «Кто желает совершить рыцарский поступок?»... Пока он говорил, слуга подвесил над огнем котел, куда вылил небольшой бочонок вина, а когда оно согрелось, наполнил чаши всех жаждущих. Вскоре из кухни принесли наваристую баранью похлебку, и постояльцы налегли на ужин, а тем временем дети чиновника затеяли то ли игру, то ли драку. Светловолосые мальчик и девочка лет десяти — погодки, может, близнецы — обстреливали друг друга кусочками вареного лука, пихались под столом ногами, а их младшие братья и сестры следили за баталией, приоткрыв рты. Во дворе залаял пес. Хозяин, утерев бороду, схватил аркебузу, кликнул слугу, и они выбежали встречать новых гостей. — Да уйми же ты их наконец! — взвизгнул чиновник, убедившись, что его гневный прищур не возымел на отпрысков никакого воздействия. — Это обязанность няньки, — ответила жена ровно. — И где же ты ее видишь?! Дуреха удрала! Что же теперь, они будут стоять на головах, пока мы не найдем новую?! Будто мне мало дороги, когда за каждым кустом тебя поджидает грабитель или убийца, еще их выходки терпеть! Жена слушала его безучастно, как измученная лошадь или ослица. Потеряв терпение, отец семейства привстал, замахнулся на сына, который в пылу игры чуть не опрокинул на себя миску. Мальчик айкнул, прижал ладонь к уху. — Встань из-за стола, негодяй! Будешь спать сегодня без ужина! Тот понуро поднялся. Сестра показала ему язык — розовый треугольник на блеклом лице, — но стоило родителю повернуться, мигом состроила невинную гримаску. Наконец порядок был водворен. Мальчик стрельнул озорными глазами туда-сюда и присел у лавки, на краю которой расположился Рокэ, — очевидно, обнаружив внизу что-то любопытное. А может, хотел поглазеть на пистолет морисской работы, заткнутый сбоку за его пояс. — Кис-кис!.. Жена чиновника снова покосилась на Рокэ и сразу зажмурилась. Опасается, что заезжий головорез с бранью прогонит сына? Он уголком рта улыбнулся мальчику, который уже распластался на четвереньках, заглядывая под лавку, и перестал обращать на него внимание. Дверь распахнулась, впуская хозяина с аркебузой, а следом, чеканя шаг, порог переступил статный человек в черной епанче, на которой белой нитью был вышит Победитель Дракона. Королевский глашатай! В одной руке он нес черно-белый стяг — древко пришлось наклонить, чтобы пронести под притолокой, — а в другой держал свиток с печатями. Весь — воплощенное достоинство. Весь — осознание своего высочайшего долга. Рокэ застыл от дурного предчувствия, гвардейцы, делившие с ним пищу, напряглись. На зал упала тишина, так что потрескивание поленьев в очаге донеслось даже до их угла. — Слушайте все волю его величества! Слушайте все! — объявил глашатай, ударив древком в пол. «Закатные твари! Если сейчас он прочтет, что король велит мне сдаться!..» Взгляд Рокэ заметался. У двери стоит глашатай, но есть еще кухня. Там должен быть второй выход. И сколько же, любопытно, солдат рванет за ним, если сейчас он побежит, чтобы не слышать, не слышать рокового приказа? Сможет ли он хоть немного уважать себя после этого... Заткнуть уши? Да нет, так, пожалуй, слова станут лишь глуше, но вместе с тем отчетливее. Он едва не застонал от бессилия и досады. Возможно ли было попасться еще глупее и бездарнее? Сам себя загнал в тупик! — Наш добрый король Фердинанд, да приумножит Создатель его дни, обвиняет в государственной измене своего вассала Рокэ Алву, герцога Кэналлоа и Марикьяры! Солдат с пышными усами присвистнул от удивления, прочие замерли, а глашатай продолжал: — Он злоупотребил королевским доверием, едва не ввергнув Талиг в долгую и кровопролитную войну с Гайифской империей! Одержимый безумной гордыней, оскорбил его величество, презрел свой долг подданного и клятвы, принесенные еще его предками! Снабдил ядом мерзавцев графа Ариго и графа Энтрага, которые замышляли подло отравить нашего короля! Сговорился с изменником Робером Эр-При, чтобы грабить честных землевладельцев юга! Отринул веру в Создателя, поклонялся языческому идолу козла и приносил ему жертвы! Запретил кэналлийцам продавать хлеб жителям Кольца Эрнани, чтобы они умерли от голода! По его приказу раздувается недовольство в Надоре, на его деньги мятежники Эпинэ покупают ножи, которыми потом режут ваших детей! За эти и прочие преступления Рокэ Алва, герцог Кэналлоа и Марикьяры, лишается всех своих должностей, пожалованных его величеством, и обязан предстать перед судом! Каждый добрый подданный нашего короля, кто видел изменника и язычника, обязан задержать его и передать в руки правосудия, а кому это не по силам, — донести, где он прячется, первому же офицеру и получит вознаграждение! Всякий, кто предоставит изменнику кров и стол, будет повешен! Да падет проклятье на имя Рокэ Алвы во веки веков! Такова воля его величества! Каждое слово отдавалось в мозгу Рокэ, как отдается канонада в натянутой на барабан коже. Он оцепенел. Прежде ненависть Фердинанда была словно духота перед грозой, которую до поры не замечаешь, а теперь грянул первый раскат грома. Война объявлена, хвала Леворукому, хотя бы здесь наступила определенность. Дело за малым — кинуться в горнило схватки. Взгляд жены чиновника, пристальный, полный невысказанных чувств, стал почти нестерпимым, Рокэ раздраженно повернулся к ней и вдруг узнал... не оплывшие с возрастом черты, не волосы с ниточками седины, а глаза — фиалковые, ясные, глаза той, кого он когда-то считал возлюбленной. И понял в секундном прозрении, что она его тоже узнала, едва лишь увидела среди гвардейцев. Горло сжалось от стыда, едкого, как вино, что обернулось уксусом. Женщина, которой он обещал все сокровища мира и королевство в придачу, встретила его спустя годы. И каким же? Не в блеске славы и могущества — жалким, скрывающимся, трусливым. Тенью самого себя. Ничтожеством и притворщиком. Рука потянулась к эфесу шпаги, и он живо представил, как встает, объявляет во всеуслышание, кто он, наконец-то сбрасывает маску, предлагая взять себя живьем, и ввязывается в драку с солдатами... Ведь однажды такое уже было — ночь, женщина с фиалковыми глазами и две дюжины убийц (ее кузены, дядья и братья). Он справился, вышел из побоища живым, так неужели теперь, когда на его стороне десяток добрых шпаг, оплошает? «Прямых приказов Фердинанд не отдал, — мелькнула мысль, будто глубоко-глубоко внутри него прятался кто-то спокойный и рассудительный, — а если счесть за таковой „обязан предстать перед судом“, то для его исполнения будет довольно показаться перед любым завалящим блюстителем закона из Барсины или Марипоз...» — Я и мои солдаты готовы помогать вам, сударь, — вскочил со своей лавки Джаспер Куртис. — Вы истинный талигойский офицер, верный своему долгу, — кивнул ему глашатай, скручивая свиток. — Кто-нибудь из вас, добрые люди, обладает сведениями о том, где находится предатель Рокэ Алва? Гвардейцы повернулись к своему командиру. Они ждали приказа и готовы были по первому знаку выхватить клинки из ножен, но Рокэ медлил. Стоила ли его ущемленная гордость кровопролития? — Веди же себя прилично! — прошипел господин Лансар, от которого не укрылось, что супруга смотрит на постороннего мужчину. — Мало тебе было в Савиньяке позорить меня, судебного пристава и уважаемого человека, своими непонятными связями! Еще и здесь... Он проследил за ее взглядом, и Рокэ (с ужасом и восторгом, с каким наблюдают сход грандиозного селя) увидел, как на лицо Лансара наползает смутная озадаченность — та, что предшествует узнаванию. И муж, и жена помнили его спустя столько лет. Трогательно, закатные твари! «Вот и хорошо, — подумал он отстраненно, — вот и к лучшему». — Убери отсюда детей! — крикнул он ей, но она только округлила глаза и хватанула воздух ртом. Уговаривать было некогда. Рокэ выбрался из-за стола, переступив через мальчика — ее сына, оплаченного изумрудом сына! — который по-прежнему выманивал из-под лавки кошку, и обратился к глашатаю: — Нет нужды спрашивать добрых людей. Рокэ Алва, герцог Кэналлоа и Марикьяры, перед вами, любезнейший. Но что касается предателя и изменника... не могу согласиться ни на один из столь щедро дарованных мне эпитетов.