Забытый эдикт

На мгновение глашатай опешил, и из-под личины непоколебимого исполнителя королевской воли проглянул человек. Может, стряпчий, может, сын стряпчего, наемный конторщик на службе геренция. Встретить вельможу, чьи грехи только что живописал, он совершенно точно не ожидал. Гвардейцы, делившие с Рокэ ужин, повскакивали, похватались за шпаги и кинжалы, давая понять, что не замедлят пустить их в дело. Торре-Прадос, низенький, бровастый, браконьер и первый стрелок в отряде, взвел курки пистолетов. В завершение медленно, с достоинством поднялся Гильермо Айора и откинул с плеч подбитый куницей плащ, дабы все могли полюбоваться арсеналом на его поясе. — Что?.. Но как?! Благородный Монтрабе? — ахнул теньентик Куртис. Айора ничего не поведал о себе, кроме фальшивого имени, лишь угрюмо поддакивал чужому щебету, но теперь на него смотрели будто на друга, всадившего в спину нож. Рокэ повернулся к Луису Марбилье — этот ловкач с курчавыми волосами и кожей цвета миндаля так споро управлялся с лошадьми, точно знал для них тайное слово, — кивнул ему на выход. Тот все понял. Поклонившись, скользнул мимо неподвижного, как черно-белый монумент самому себе, глашатая. Дверь в ночь после его ухода осталась распахнутой настежь. — Пощадите, господа, я не знал, кого принимаю на постой, клянусь Создателем и святой Октавией! — плаксиво завел хозяин гостиницы. Его скрюченные пальцы вцепились в седые космы и принялись их рвать. — Провалиться мне на этом месте, не знал! — Ах ты шлюха! — процедил Лансар. — Вот, значит, куда ты так спешила! А все эти твои «Опасно, опасно» — просто отговорки! Еще неизвестно, чьих детей я ращу! Шлюха!!! Сзади влепили пощечину, но Рокэ не обернулся, чтобы увидеть кому. Тихо-тихо захныкал ребенок. — Теньент Куртис, сложите оружие, — скомандовал Рокэ, глядя на юнца через весь зал. Тот сглотнул. Было видно, как дернулся кадык под тонкой, по-детски розоватой кожей, которую на подбородке покрывал золотистый пушок. Будет до кошек жаль убивать птенчика... — В-вы б-больше не Первый маршал и не имеете права мне приказывать, герцог Алва, — пролепетал Куртис. — Сложите оружие, теньент, — повторил Рокэ с нажимом. — Иначе распрощаетесь с жизнью. Я сам направляюсь в Олларию и в дополнительном эскорте не нуждаюсь. Убивать людей, которые честно служат моему королю и верны присяге, мне претит, но если вы покуситесь на мою свободу, пеняйте только на себя. — Если этот человек действительно тот, за кого себя выдает, он должен быть арестован, — отмер глашатай. — Такова воля его величества! Вы обязаны повиноваться ей, теньент, если не желаете очутиться на плахе! — Измельчали в Талиге герцоги, — заметил в пустоту Лансар. — Носят то, в чем я бы постеснялся даже показаться перед соседями... — Что ты там бормочешь, крыса судейская? — Энкомьенда подбросил на ладони кинжал. — А ну-ка встань и повтори, как мужчина! Или ты только с женой смелый? Куртис затряс головой, как упрямый жеребенок, отчего ему на глаза упала золотистая челка, оглядел подчиненных. Солдаты таращились на Рокэ — кто с интересом, кто с опаской, — но в бой не рвались. Бывалый с перебитым носом невозмутимо попивал из кружки, демонстрируя, до какой степени ему безразличны офицерские свары. — Помните о вознаграждении, теньент, — заговорил глашатай. — Наверняка вас и на службе повысят, если вы окажете его величеству столь значительную услугу. Вручат орден непременно. — Могильным червям будет все равно, в каком чине и в каких орденах вы перед ними предстанете, — возразил Рокэ. Хозяин гостиницы раскачивался вперед-назад, заунывно жалуясь на судьбу. Вторым голосом ему подвывал отпрыск Лансаров, которого никто не спешил успокаивать. Слуга с топориком жался к стене под чесночной гирляндой. Моронес позвякивал оберегами, шепча языческий заговор. Между Рокэ, королевским глашатаем и несчастным теньентиком сгустилось напряжение, напитанный испарениями воздух стал вязким, казалось: взмахнешь рукой, и сила удара рассеется, как в толще воды. Свет очага падал на них ровно: в нем поблескивали эфесы шпаг, вспыхивали рыжим пуговицы и пряжки, лоснились сапоги на голенищах. Но ярче всего горели глаза двоих — пускай себя Рокэ не видел, но знал, что выражение лица у него точь-в-точь как у глашатая. Упрямое. Ожесточенное. Непреклонное. Теньент Куртис — слабая вершина их треугольника — опять тряхнул головой, будто сбросил с себя чары неподвижности. Решительно выпятил покрытый пушком подбородок. — Взять его! — и указал на Рокэ подрагивающим пальцем. — Именем короля! Не было ни широкого замаха, ни напряжения мускулов — Энкомьенда шевельнул предплечьем, и через зал порхнула сталь. Кинжал с костяной рукоятью вонзился в глазницу Куртиса. Миг он еще стоял, растерянный, не успевший испугаться, а потом подрубленным деревцем рухнул на пол. Бывалый с перебитым носом, который до этой поры расслабленно попивал вино, швырнул кружку в лоб Торре-Прадоса. Тот увернулся. Кружка грохнула о стену, взорвавшись глиняными осколками. Удар сердца — и все уже стояли на ногах, кричали, сжимали кулаки, шипела вынимаемая из ножен сталь, лица наливались кровью. Моронес пинком опрокинул стол, соорудив маленький равелин от превосходящих сил противника. Полупустые миски и чаши раскатились по полу, похлебка выплеснулась, воздух наполнил запах бульона. Хозяин гостиницы, прикрыв голову руками, метнулся в кухню и захлопнул за собой дверь. Даже аркебузу забыл... Глашатай шарахнулся в угол, выставил перед собой древко черно-белого стяга, словно оно могло его от чего-то защитить. А Лансары — брюзга-муж, его жена с пустыми глазами, перед которыми сейчас, наверное, воскресало прошлое, и восьмеро детей мал мала меньше — остались меж двух огней. Снаружи раздалось испуганное ржание — Луис Марбилья не прохлаждался зря, а разгонял по округе чужих лошадей, чтобы неприятелю было сложнее кинуться в погоню в случае чего. Но, кажется, расслышал это лишь Рокэ. Неприятель горел жаждой мести. Солдат со шрамом на подбородке скинул на лавку плащ, чтобы не сковывал движения, его сосед подернул нагрудник из вываренной кожи, чьи застежки ослабил перед ужином. Обнаженная сталь вспыхнула желтоватым светом, и началась людская свалка — в которой не было ни красоты танца, ни благородства манер, только вопли, брань и кровь. Рокэ досталось четверо: деревенский детина (махать вилами ему было явно привычнее, чем боевой шпагой), сутулый подмастерье без двух передних зубов и парочка бандитских рож, которых, не выбери они солдатскую долю, вскоре ждала бы каторга. Таким бы дать в руки пику или мушкет, а не посылать в кавалерию, но Резервную армию набирали впопыхах, неудивительно, что в ее рядах все шло кувырком. А каковы же его собственные позиции? Справа лавка Лансаров, слева перевернутый стол, ни шагнуть в сторону, ни отпрыгнуть, каррьяра! Рокэ снова оглядел солдат. Увальни и неумехи — но это не значило, что в драке против них позволено зевать. Он намотал плащ на руку с кинжалом, выставил вперед правую стопу, уперся левой, чтобы тверже стоять на ногах. Голова опустела. Где тут думать! Он превратился в один большой нерв, который видит, куда целится чужой клинок, и, не успев толком ничего осмыслить, отражает выпад. Тело само чувствовало, как ударить, оттолкнуть, отвлечь, и Рокэ почел за лучшее не мешать ему. Давно он не бился насмерть лицом к лицу — чтобы немела кисть, чтобы по лбу тек пот, сорочка липла к спине, а противник пыхтел и задыхался, обдавая тебя смесью лукового и винного запаха. Давно не ощущал себя настолько живым... Настолько самим собой. Не властителем Кэналлоа, который начал интриговать лишь на четвертом десятке, когда враг затянул удавку на шее. А беззаботным юнцом, у которого за душой были только конь, палаш и засада гаунау в еловом леске. По одиночке он расправился бы с солдатами играючи, но его теснили вчетвером, и стоило открыться, вонзить шпагу в одного — останешься без защиты перед еще тремя. Потому он держал их на расстоянии и поджидал удобного момента. Наносил укол за уколом в неловкие руки. Взрезал, вспарывал кожу заточенным острием. Отступать, вынуждая их нападать по очереди, Рокэ не мог: за спиной был мальчик, ее сын... впрочем, если она или брюзга Лансар очнулись от прострации — у лавки уже пусто, но проверить это Рокэ тоже не мог. Вокруг топали, стонали, звенела сталь. Боковым зрением Рокэ выхватывал то перекошенное от боли лицо, то раззявленный рот, то спину в мундире. Вдруг грохнуло (пистоль, не аркебуза) — наконец выстрелил Торре-Прадос! По залу поползла струйка белого дыма. Противники Рокэ заозирались, и он вогнал под ребра деревенщине шпагу, ткнул бандита кинжалом в горло. Подмастерью достался удар в плечо — рана была не смертельной, но парень выпучил глаза и осел на пол, а его губы зашевелились, произнося отходную молитву. Четвертый солдат попятился, обнаружив, что настала его очередь умирать. Он не сводил глаз с Рокэ, а когда их разделило с десяток бье, заорал: «Хватайте этого, братцы, за него награду дадут!». Его сослуживцы оглядывались, крутили головами и получали от гвардейцев алвасетской стали в кишки. Рокэ рассек воздух окровавленной шпагой — предупредил самых алчных, и крикун, видя, что дело не ладится, выбежал в распахнутую дверь. Можно было отдышаться и оценить обстановку. Рокэ повернулся к углу, где скучились Лансары: зареванные дети жались к материнским юбкам, а она, ожившая, сбросившая вуаль безразличия, напряженно следила за побоищем. Мягкая на вид щека алела после затрещины мужа, руки беспокойно касались то одной, то другой светлокудрой головки. Старший мальчик тут же обнимал толстенного кухонного кота. — Хочешь, я убью его? — Рокэ указал кончиком шпаги на Лансара, который забился под чесночную гирлянду, рядом с гостиничным слугой — должно быть, понадеялся, что один на двоих топорик его защитит. Несколько мгновений она смотрела в ответ, ничего не понимая, а потом с фиалковых глаз спала дымка: — Нет! Не смейте! Она не просто повысила голос, чтобы быть услышанной в пылу драки, а закричала на него. Рокэ согласно кивнул, опустил оружие. — Не смейте! — она вся затряслась. — И прекратите присылать мне ваши проклятые камни! Прекратите! Прекратите... — спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Лансар смерил жену, от которой только что зависела его жизнь, ненавидящим взглядом. Какое, должно быть, унижение для судебного пристава и уважаемого человека!.. Рокэ отвернулся от них. Ухватив кинжал зубами, выдернул из-за пояса пистолет, взвел курок и пальнул в затылок блондинчику, теснившему Энкомьенду. Вторая пуля прикончила бывалого с перебитым носом, который подносил фитиль к аркебузе хозяина гостиницы. Рокэ бросился к ней сам, нацелил на шестерых солдат вокруг Моронеса и Валькарселя. Полыхнуло пламя, бахнуло, и тяжелый ствол отдачей впечатался ему в плечо. Он метил между лопаток здоровяку с оттопыренными ушами, но руки дрогнули (с чего бы, закатные твари?!), и выстрел уложил его соседа, что, в общем, тоже было неплохо. Зал заволокло кислым пороховым дымом. Похоже, хозяин заряжал свою игрушку на совесть... Когда солдаты частью разбежались, а частью были убиты или ранены, Рокэ прислонился к дверному косяку, дыша морозным ночным воздухом. Высоко в чистом небе мерцали звезды, карета посреди двора напоминала черный катафалк. Не первая и не последняя бойня на его веку, но почему же так колотит? Не от страха ведь. Смерть опять прошла мимо, даже не поглядела в его сторону. Совсем иначе, чем весной десять лет назад. Сколько раз он отправлял людей в безнадежные атаки, зная, что они погибнут, сколько раз оставлял арьергард прикрывать тылы, а сегодня впервые поднял руку на воина в черно-белом мундире и стал себе противен. Под зажмуренными веками проступало лицо, подурневшее с годами. Ее лицо. В ушах звенело: «Прекратите!». Дурак, да какое тебе дело до женщины, которая и не была-то никогда твоей! Пусть терпит побои и брань от того, кого сама выбрала. Пусть... Но встреча с ней всколыхнула в душе то, чего Рокэ предпочел бы не будить. Заскорузлая от крови сорочка, боль и слабость, отяжелелые руки, муть в глазах, миг, когда понимаешь, что проиграл, что убийц слишком много, не один, так другой до тебя доберется, подороже бы продать свою жизнь... Любовь, которая оказалась фальшивой от первого до последнего слова. Утрата надежды. Леворукий. Разве нашлось бы в закромах у судьбы знамение, которое яснее говорило бы, что впереди его не ждет ничего хорошего? — Вы целы, соберано? Рокэ открыл глаза и увидел Гильермо Айору. Тот склонил голову и подал ему оброненную в кутерьме шляпу. Бровь разбита, колет на плече пропорот, но кровь виднеется только брызгами — скорее всего чужая. — Цел, — он взял шляпу, повертел ее. — Надо же, даже не затоптали... Как наши? — Двое убиты, двое ранены. — Кто? — Сигура и Моронес мертвы. — Не спасли его обереги и молитвы? — Выходит, так, соберано. — Кто ранен? — Ларрета получил кинжалом в грудь, но говорит, что лезвие только по ребру чиркнуло, бодр и готов к подвигам. Креспо чуть живот не вспороли. Потроха не вываливаются, хвала Создателю, но плох он. Случайная стычка — и их уже почти вдвое меньше, чем выезжало из Рафиана. Айора молчал. Рокэ тоже не стал сотрясать воздух банальностями вроде «Незавидны наши дела». Вспять уже ничего не повернешь, он должен нестись вперед, как пущенное ядро, и неважно, какие на пути попадутся помехи. — Сбежавшие солдаты к утру доложат о моем появлении своим офицерам, и на наши поиски снарядят всю Резервную армию. Нельзя задерживаться, чтобы проводить павших. Заплатим хозяину — пусть сам похоронит их. Раненых придется по очереди брать к себе в седло, пока не доберемся до ближайшего города, а там оставим их под присмотром лекарей. Таиться уже нет смысла. — Как прикажете, соберано. Айора нырнул в дым и смрад общего зала, принялся окликать подчиненных по именам. — А что с ним велите делать, соберано? — Торре-Прадос вытолкал на крыльцо королевского глашатая. Тот позеленел лицом и зажимал рот обеими руками, пошатываясь на нетвердых ногах. Королевский стяг и свиток с объявлением где-то потерялись, от черно-белой епанчи несло кровью. — Оставьте. Все, кому было суждено умереть от моей руки сегодня вечером, уже умерли. Рокэ спустился со ступеней и принял от Луиса Марбильи поводья буланого. Конь испуганно захрапел, учуяв запах бойни, пришлось перехватить уздечку у его рта, чтобы не встал на дыбы. Ладонь сама потянулась погладить бархатистый бок, крепкую шею. Буланый узнал его и успокоился. И пусть положение Рокэ было — хуже не придумаешь, а за последний час стало еще отчаяннее, в этот миг на него тоже снизошло умиротворение, легкое и недолговечное, как первый снег.