Забытый эдикт

Скрипнули ворота с частоколом заиндевелых шипов поверху, открылись, выпуская Лионеля в туман. Белый, как клочья тополиного пуха, густой, как болотные испарения, он оседал влагой на коже, пропитывал плащ и камзол, из-за чего знобкое утро становилось еще холоднее. Чаша фонтана и олень, мочивший бронзовые копыта в воде, уже за сотню бье казались одной расплывчатой тенью — то ли человеком, то ли химерой, — а голоса стражников звучали глухо, словно те перекликались за углом. Но путь был Лионелю хорошо знаком, изъезжен им вдоль и поперек, потому он привычно срезал угол площади и послал Грато по улочке, которая вела к старым аббатствам. Между домов туман поредел. Здесь уже не вмещалось его рыхлое брюхо — только полупрозрачный край нательной сорочки. Вдоль заборов сновали люди в запахнутых накидках и низко надвинутых колпаках: молочники, булочники, разносчики из лавок, дети с корзинами рыбы, связками битых голубей; через калитки с ними торговались кухарки. Споры выходили жаркими, кое-где аргументы подкреплялись бранью, кое-где хлопали створки смотровых окошечек. В последнее время цены на съестное в городе выросли — и занятый слежкой Лионель узнал об этом, лишь когда его управляющий Шарль Кортен запросил больше денег на хозяйственные нужды. — «Вестник Олларии»! «Вестник Олларии»! Всего за медяк читайте о казни отравителей и аресте королевы! Прикосновение тумана вдруг обожгло льдом, и Лионель подавился воздухом, открыл рот, как рыба. Из груди вырвался странный сип. Что?.. Что?! Пустив Грато наперерез, Лионель поймал юного листовщика за вихры — и тот взвыл от боли, попрыгал на одной ноге за конем. Пришлось натянуть узду. Благо Грато и сам остановился, видя, что всадник правит на каменную ограду. — Ай-ай-ай! Убиваю-у-у-ут! Пустите, добрый господин, пустите! Ежели у вас голова болит опосля возлияний, вы наведайтесь к моему дяде аптекарю на улицу Слоновьего Рога, он живо все излечит! А на честных людей нападать нечего! — Повтори, что ты сказал. — Улица Слоновьего Рога, аптекарь... Тело Лионеля захолодело, ощущалось словно чужое. Своей-несвоей рукой он дернул мальчишку за волосы так, что его голова мотнулась, а шея хрустнула. — Ай-у-у-у-у!!! — Королева. По щекам мальчишки катились крупные слезы, он жалобно поскуливал, и Лионель заставил себя разжать пальцы. Тот сразу же схватился за пострадавшее темя, съежился. — Что с королевой. Листовщик продолжал выть. Стиснув зубы от досады, Лионель нашарил в кошеле талл, махнул монеткой перед прыщавым носом, и мальчик потянулся навстречу, будто учуял запах золота. — Королеву-у-у арестовали-и-и... — утерев сопли, он вынул из сумки листок, опасливо подал Лионелю, а едва получил талл, отскочил от Грато на противоположную сторону улицы и забился в каменную нишу. Но предосторожность была излишней — Лионель мгновенно утратил к нему интерес. Своими-несвоими глазами он смотрел на черные, мутноватые буквы. «Мы, милостью Создателя король Талига Фердинанд Второй, выслушали под присягой множество свидетелей, которые подтверждают преступления вероломнейших наших подданных Ги графа Ариго и Иорама графа Энтрага, за каковые им не может быть и не будет прощения. Повелеваем предать их той казни, какую закон нашего предка, государя Франциска, уготовил для покусившихся на жизнь правящего монарха, ибо сие деяние затмевает все их остальные проступки, как затмевает солнце — свет лампады. Пусть приговор приведут в исполнение дня пятнадцатого месяца Зимних Скал, иначе именуемого месяцем Нефрита, года триста девяносто девятого круга Скал на площади Занхи в назидание и во устрашение прочим. Наша супруга впредь до выяснения того, насколько она была осведомлена о злокозненных замыслах своих братьев, являлась их пособницей или, паче чаяния, вдохновительницей, поступает под покровительство Его Высокопреосвященства Руция и под ответственность нашей Личной охраны, которой мы повелеваем препроводить нашу супругу в крепость Багерлее. Мы позволяем ей взять с собой в уединение необходимое число слуг, а также разрешаем разделить ее одиночество придворным дамам, буде они согласятся сопровождать свою госпожу». Под словами короля стоял оттиск Малой печати — достаточно расплывчатый, чтобы умельцы не смогли ее зарисовать и подделать, но внушавший почтение. Холод растекался по жилам, выстуживал пустоту под ребрами Лионеля, где глухо отбивало ритм сердце. Лицо свело, как от муки. Закатные твари, в муке он и корчился, да в такой, что не выкричишь, не выместишь, шарахнув от души кулаком. Вся многодневная слежка оказалась бесполезной. Бессмысленной. Потому что он упустил самое главное. Услышь он об аресте от знакомых, задавил бы в себе все чувства, кроме вежливого любопытства, но посреди улицы... Он знал, что прохожим на него плевать. И ненадолго ослабил над собой контроль. Что теперь делать? Ехать в Ружский дворец? И если ехать, то тайно или открыто? А может — сразу в Багерлее? Нет... Нет. Не нужно сходить с ума. В Багерлее он лишь попусту потратит время, там и без него все стоят на ушах. Список особ, которым позволено навещать королеву в ее тюрьме, наверняка утверждает Фердинанд. Подкупом к ней не проникнуть, венценосную узницу будут стеречь бдительнее, чем драгоценности короны. Да и зачем? Что полезного Лионель сообщит Катарине, добившись встречи? Только зря привлечет к себе внимание. Или скомпрометирует ее — если забудется хоть на миг. Нет, не нужно ему в Багерлее. Но тогда куда? Для начала следует узнать, как прошел арест, кто его осуществил и что говорили в лицо Катарине. Да. Пожалуй, это шаг по правильному пути. Уже через четверть часа Грато сбавил аллюр у ажурной ограды, за которой, будто карлики в красно-зеленых нарядах, теснились чахлые земляничники. Молоточек-бычья голова холодил ладонь даже сквозь кожу перчатки. Как Лионель и надеялся, тетка Рафиано была дома. Лакей проводил его в Морскую гостиную, где по шпалерам пластались чайки, а хозяйка пила шоколад у камина, перелистывая роман. — Давно ты не навещал нас, Ли, — тетка просияла, подала ему надушенную руку для поцелуя. — Воистину любовь творит чудеса, если она привела тебя на порог к болтливым старикам. Только годы на посту капитана личной королевской охраны спасли Лионеля от того, чтобы с наиглупейшим видом переспросить: «Любовь? Вы о чем, тетушка?». Анна Рафиано улыбнулась — должно быть, приняла его заминку за смущение. — Не тревожься, девушка в полной безопасности. Я помнила, что ты ее выделяешь. Должна отметить, выбор замечательный — сколько я к ней приглядывалась, а не могу сказать ни единого дурного слова. Когда надо — проста в обращении и терпелива, когда надо — легко поставит на место остряка. Добра и отзывчива с теми, кто и к ней отнесется по-доброму. Пусть не красавица, но весьма мила... Наконец Лионель понял, о ком речь. Действительно, его записки Аделаиде Феншо-Тримэйн можно было принять за послания влюбленного. Но адресовались-то они Катарине! И не содержали ничего, кроме зашифрованного времени встречи. Что же, следует радоваться малому — по крайней мере, его личную корреспонденцию в доме Рафиано не читали. — ...Представляешь, глупышка собиралась за королевой в тюрьму! — со смехом продолжала тетка. — Я поняла, что она хочет вызваться, и остановила. Говорю ей на ухо: «Нечего вам там делать, моя дорогая». А она: «Куда мне еще деваться? Алиса Карлион все равно меня назад не примет». А я тогда: «Поживете у нас с Гектором, все равно скоро породнимся». Она так и вспыхнула. — Благодарю вас, тетушка, — произнес Лионель ничего не выражавшим тоном. — Но я не просил руки виконтессы Феншо-Тримэйн, так что вы несколько поторопились женить нас. — А вот это очень дурно, молодой человек, — строго ответила тетка. — Как бы там ни было, я верю в твою порядочность. Дело сладится. Не сейчас — так через месяц, не через месяц — так через два. Объясняться было не ко времени, потому Лионель лишь неопределенно пожал плечами и задал вопрос, ради которого он, собственно, и явился в резиденцию Рафиано: — Арест... Тетушка, вы ведь все наблюдали своими глазами? Анна Рафиано укоризненно покачала головой и подлила себе шоколада, после чего повела рассказ — гладко, будто надиктовывала секретарю мемуар. Кардинал Берхайм, кансилльер Кракл и капитан личной королевской охраны Мевен вломились к Катарине на рассвете и подняли всех из постелей. «Как грабители! Как захватчики! — негодовала тетка. — Не дали нам достойно одеть и причесать ее, варвары!». Они проходили из комнаты в комнату, задирали портьеры, топтали ковры и колотили в хлипкие двери, вдыхая широкими ноздрями запахи женской спальни. Они грубили. Они наслаждались своей властью. Лицо Лионеля сохраняло бесстрастие, но пальцы руки, лежавшей на подлокотнике кресла, впились в резное дерево. Он умел ненавидеть и долго помнил обиды — особенно, нанесенные не ему, а дорогим для него людям. Рано или поздно Берхайм, Кракл и Мевен поплатятся за свое солдафонство. — Кто же из дам последовал за ее величеством в заточение? — спросил он. — Розалин Дрюс-Карлион и Ангелика Придд. Одна — бывшая наушница Штанцлера, которая наверняка уже нашла себе новых хозяев. А другая с королевой лишь по наказу мужа, чтобы потом было кому засвидетельствовать: в тюрьме с ней обращались подобающе титулу. Врагу не пожелаешь такой компании. — Я слышал, вас по очереди вызывали давать показания? — Верно. Но ты же понимаешь, те, кто разоткровенничался при хуриях, со свитскими дамами помалкивали. Королеве в нашем тесном кружке сочувствовали, по крайней мере, вслух, и если бы отыскалась предательница, против нее ополчились бы все. — А Кракл и Берхайм не упоминали, какие свидетельства у них уже есть? На каком основании ее перевезли в Багерлее? — Нет, только повторяли: «Такова воля короля». Она умоляла, чтобы ей позволили встретиться с ним, но эти чурбаны знай свое: «Король не желает вас видеть, сударыня»... Ах, душераздирающее было зрелище. Не в силах оставаться на месте, Лионель вскочил и нарочито медленным шагом подошел к окну. Мимо ажурной ограды катил извозчик, воробьи ссорились из-за ягоды земляничника, но взгляд на них не задерживался, соскальзывая вдаль и вглубь, к картинам, где Катарина, испуганная, беспомощная, в ночной сорочке, с распущенными светлыми волосами, позволяет посторонним мужчинам увидеть ее слабость. — Скверные дела творятся, — вздохнула тетка, помолчав. — Наша королева, конечно, не жертвенная голубка, но, боюсь, при обер-прокуроре Колиньяре все ее белые перышки вымажут дегтем, чтоб не отмылась. В чем она виновата и виновата ли вообще — правды мы никогда не узнаем. Но что это я... Ты, наверное, хочешь увидеться с Аделаидой? — Нет, — ответил Лионель, когда волна ярости схлынула, и он смог говорить. — В другой раз. Сейчас я поеду к его величеству, чтобы спросить, не нужен ли я ему. Гвардия разделена между Ружским дворцом и Багерлее. Мы с виконтом Мевеном могли бы разделить и связанные с этим хлопоты. — Таков уж ты. Сперва долг, а потом чувства, — невесело улыбнулась тетка. — Ну что же, тогда я передам Аделаиде, что ты заходил и спрашивал о ней. — Этим вы меня весьма обяжете, тетушка. Солнце поднималось выше, и таял покров тумана под его скупыми лучами. Теплее, однако, не становилось. Пальцы калеки, просившего милостыню на перекрестке перед дворцом, покраснели от холода. Таким же красным (только впридачу сизоватым) был нос лютниста, который неподалеку развлекал зевак песней о сьентифике и его жене. — «Какою книгой сделаться бы мне, — хриплым баритоном выводил певец, — Чтоб я тебе, мой свет, была угодна?» «Календарем, — ответил муж жене. — Ведь я его меняю ежегодно». В толпе рассмеялись — пожалуй, громче, чем того требовала шутка. Не стоило удивляться. Теперь любая эпиграмма, посвященная тому, как муж избавляется от постылого брака ради молодой любовницы, будет наполнена особым, острым смыслом. В королевской приемной на Лионеля налетели просители — соседские арендаторы, друзья однокорытников, троюродные кузены и прочая публика, которую он едва узнавал. Они надеялись, что он распахнет для них кабинеты сильных мира сего, похлопочет, походатайствует, но Лионель поднял руку, останавливая шквал разноголосых «Граф Савиньяк! Граф Савиньяк!». — Господа, я здесь лишь по долгу службы, — он отыскал у настежь открытого окна секретаря в белом парике и сказал: — Доложите обо мне его величеству. Тот с поклоном юркнул между неподвижных, будто изваяния, гвардейцев с алебардами в руках. Лионель встал в амбразуре — подальше от любопытных взглядов, поближе к свежему воздуху, — а разочарованные просители вернулись к прежним занятиям. Кто крутил усы, кто шуршал бумагами, кто вполголоса жаловался собрату по несчастью на свои беды, кто щелкал бусинами четок. При удачном стечении обстоятельств король примет его предложение возглавить ту часть гвардии, которая охраняет Катарину в Багерлее. Но что, если нет? Как тогда быть? Способен ли он хоть на что-то повлиять? Жизнь Катарины в руках Фердинанда и Колиньяра. И ни с кем из них Лионель не близок. Ни на кого не имеет рычагов воздействия. Он даже не связан кровными узами с Ариго, чтобы просить о милости для родственницы. Заступиться за Катарину подобало бы Георгии Ноймаринен, аббатисе Карле из Хексберг, на худой конец — почтенной матери семейства вроде герцогини Придд или тетки Рафиано, но не ему, молодому и холостому, не имеющему за спиной ощутимой силы. Фердинанд спросит, по какому праву Лионель вмешивается в его отношения с женой, оспаривает его главенство в семье, и... что он ответит? «Я вижу несправедливость и говорю о ней»? Но подданный не может сомневаться в справедливости своего короля. «Я опасаюсь, что ваши советники клевещут на королеву»? Но есть яд, и есть издохшая собака, процесс над братьями королевы только-только отгремел. Все это тоже выдумали советники? Леворукий и его кошки! Оставим за скобками то, что Лионелю нужно будет кланяться и смотреть в глаза рогоносцу, который лишил Катарину невинности, а потом ложился с ней в постель не счесть, сколько раз («Я привыкла, что это всегда больно и унизительно...», — воскрес в ушах тихий голос). Который владел ею, как бессловесным имуществом. Которому она родила троих детей. И который теперь собирался свести ее в могилу. «Сумеешь ли ты, горе-защитник, хотя бы запереть на засовы свою ненависть? Или дашь волю чувствам, похоронив ее и себя?» Из дверей выскользнул секретарь, бесшумно подошел — должно быть, носил туфли с подбитыми войлоком подошвами — и вышколенно замер в трех шагах, ожидая, пока к нему обратятся. — Меня примут? — К сожалению, нет, господин граф, — пропищал секретарь. — Его величеству доставили бумагу из штаба Резервной армии от маршала Люра. Он в страшном гневе. Вызвал господина герцога Колиньяра, господина графа Рафиано, господина барона Кракла и велел выдворить всех из приемной. — Но... — Прошу прощения, я должен исполнять волю его величества, — секретарь развернулся и пошел от жалобщика к жалобщику, повторяя одно и то же. Лионель проводил его взглядом. Что делать? Пообедать во дворце? Попытаться заговорить с королем во время карточного вечера? Подождать, пока освободится дядя Рафиано, и осторожно посоветоваться с ним? Или все-таки вернуться домой, пока не наломал дров? Что же делать. Что делать.