Забытый эдикт

Отдых в замке Эпинэ оказался недолгим: Робер задержался в родных стенах лишь на три дня, чтобы кэналлийцы очистили окрестности от разбойников, а утром четвертого сорвался в дорогу. Гонец сообщил, что генерала Понси били в графстве Ариго, били подло и зло, как могут лишь ушедшие в леса мстители, и Робер поспешил ему на выручку. Дорога не радовала глаз. Голые деревья и черные пашни застыли в ожидании зимы, птицы попрятались от боя барабанов, и в прозрачном воздухе летали только поблескивающие на солнце паутинки. Ветер сметал бурые листья, закручивал их маленькими смерчиками над самой землей. У огороженных пастбищ Робер то и дело замечал верткий огонек лисьего хвоста, но куда чаще встречались пепелища — следы огня настоящего. На полях о пожаре напоминали лишь обугленные межевые столбики: дожди размыли золу, превратили ее в удобрение, но что взойдет здесь весной, если некому будет пахать и некому сеять? Выжженные сады и виноградники, закиданные камнями колодцы, туши коров и овец, которые обглодало зверье... По плодородным нивам Эпинэ будто пронеслось закатное воинство, слуги Леворукого, уничтожавшие все на своем пути, как стая саранчи. Они выгнали крестьян из домов, заставили бросить скарб и могилы предков. Где теперь эти обездоленные люди? Нашли ли, под чьим кровом преклонить голову? При виде того, сколько человеческого труда пошло прахом, как в одночасье рухнул налаженный быт, у Робера скверно тянуло в груди, а в памяти воскресали разоренные деревни Варасты — он вдоволь насмотрелся на них, пока корпус Алвы маршировал к Тронко. «И Альдо наверняка благословляет все это, как благословлял налеты бириссцев! Как благословлял их я сам... О далекой войне легко рассуждать: тысяча жизней туда, тысяча жизней сюда. Но когда по маковку окунаешься в грязь, мыслишь уже совсем иначе». Под Лэ они наткнулись на конный отряд. Только за передними разъездами кэналлийцев улеглась пыль, семеро всадников вынырнули из ореховой рощи. Они сразу устремились к той части колонны, где алели мундиры личной дедовой гвардии. Разбойники? Безумцы? Кидаться на противника, который так превосходит тебя числом. Робер огляделся, но гвардейцы и без него знали, что делать. На незнакомцев нацелились пистолеты, сверкнула сталь боевых шпаг, и их вожак придержал коня, показал открытые ладони. — Я внук и наследник герцога Анри-Гийома Эпинэ, а рядом со мной граф Дорак! — возвысил голос Робер, хотя знамена с борзыми и иноходцами полоскались на ветру. — Назовите свое имя, сударь! Паренек с каштановыми волосами и хитринкой в глазах хотел отсалютовать им по-военному, но спохватился, опустил руку. Поморщившись от досады, поравнялся с охранявшими Робера гвардейцами, а его спутники пристроились в хвосте. Маршал Дорак не командовал остановку кэналлийцам, так что говорили они на скаку. — Меня зовут Андре Уэссан, а эти шестеро — моя свита. — Куда вы направляетесь, кавалер Уэссан?! — гаркнул Дорак и приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Тот замялся, прежде чем ответить: — Я еду на зов графа Агиррэ. Робер рассматривал Уэссана и его спутников: крепких, облаченных в разномастные плащи и нагрудники из буйволиной кожи. Нет, военную выправку ни с чем не спутать. Да и взгляды, которые они бросали на придорожные кусты — намечая пути отступления, — говорили сами за себя. Кто этот паренек? Офицер, которого покойный кардинал выгнал из армии, в чем-то заподозрив, как и Никола Карваля? А может, дезертир?.. — Не торопились же вы! — фыркнул Дорак. — Я живу на границе с Приддой, до нас вести долго идут, — пожал плечами Уэссан. Не поймешь, то ли простодушен, то ли про себя посмеивается. — Мы арестовали графа Агиррэ, чтобы передать королевскому суду, — холодно сказал Робер. — Он замышлял государственный переворот. Если не желаете следом за ним угодить в застенки Багерлее, возвращайтесь домой, кавалер. Вы и ваша свита не похожи на бандитов, так что вешать вас на первый раз мы не станем. Уэссан не испугался — посмотрел на Робера с интересом. А затем перевел взгляд на флаг с Победителем Дракона, будто впервые его заметил. Робер побился бы об заклад, что черно-белое полотнище не ускользнуло от внимания Уэссана, когда тот еще прятался в рощице. Их встреча не была случайной — две тысячи пехотинцев, кавалеристов и пушкарей вместе с обозом создавали на дороге столько шума, что при желании разминуться не составило бы труда. — Стало быть, вы, герцог, воюете с мятежниками? Если мне позволено будет спросить. — Я восстанавливаю на землях Эпинэ мир и закон. — Мир и закон нашего доброго короля Фердинанда? Если мне позволено будет уточнить. — Верно, — тон беседы Роберу не нравился. — А вы, кавалер, как я погляжу, из породы людей, которые пренебрегают добрыми советами? Уэссан широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами. И если прежде вид его можно было назвать просто плутоватым, то теперь он напоминал лиса из притчи — того, что заманил осла к волкам на обед. — Грех возвращаться домой, не понюхав пороху, раз уж в кои-то веки выбрался из своей берлоги. В жилах Робера вскипела злость. Что этот фанфарон распускает хвост? Похваляется своим бесстрашием? — Весьма легкомысленное утверждение, кавалер. Если мне позволено будет заметить. Уэссан улыбнулся еще шире, будто на его остроумную шутку ответили шуткой не менее остроумной. — Для меня повстречать вас, герцог, большая удача. Ведь драться за короля — дело благородное и угодное Создателю. Разрешите мне и моей свите присоединиться к вам? Мы знаем, с какого конца хвататься за шпагу и каким концом колоть мерзавцев, если возникнет надобность. Быстро же он переоделся из сторонников Агиррэ в лоялисты. Так же легко и обратно переметнется. У Робера вертелось на языке: «Искателям приключений здесь не рады, проваливайте подобру-поздорову», но вмешался маршал Дорак: — Поезжайте к полковнику Камачо! Он определит вас к кому-нибудь. А вечером на привале найдете нас, и поговорим, где вы служили раньше. Ни за что не поверю, что этакий молодец всю жизнь крутил коровам хвосты в родном поместье. Темнота спустилась, когда золотая стрелка на часах Дорака еще не коснулась шести. Горький, пахший опалыми листьями воздух сковало морозцем. В нем все стало звонче: и хруст травы под сапогом, и стук ложек о стенки походного котла, и голоса, и фырканье лошадей, которых укрыли попонами. Пар дыхания оседал на усах, пальцы зябли даже в перчатках. Робер отыскал взглядом звездчатую морду Коня, скакавшего по чернильно-синему небу. Со дня на день — Излом, кто знает, может, уже в эту полночь триста девяносто восьмой год, беспокойный и страшный, канет в небытие, но неприятности с ним не закончатся. С жизнью Робера следить ли за календарем? Ему бы уцелеть между двух огней — королевским гневом и войной с собственными соседями, уберечь Жозину и дедово наследство. Легконогого иноходца уже настигает Вепрь Зимних Скал, покрытые инеем клыки мерцают далекими голубыми искорками, но ни один астролог наверняка не скажет, что он предвещает. Дичь для умелого охотника? Кровь и выпущенные наружу кишки для самозванца, кем и чувствовал себя Робер в родной провинции? Грядет время обновления, когда всю грязь и падаль укрывает снег. Не ляжет ли он белым саваном на его собственную могилу? — Герцог? Робер тряхнул волосами, поправил сползшую на затылок шляпу. Перед ним на расстоянии удара шпагой, запахнув шерстяной плащ, стоял Андре Уэссан. Какая неосторожность — задуматься, подпустить к себе незнакомца так близко. Замышляй он дурное — труп Робера уже остывал бы в луже крови. А солдаты тем временем выставляли бы караулы, собирали хворост, разбивали палатки, ни о чем не подозревая. — Вы что-то хотели, кавалер? — Ходят слухи, — он пожал плечами: мол, пустячок, безделица, годится, только чтобы скоротать время до ужина, — что на стороне мятежников выступает Первый маршал Алва собственной персоной. Не страшит ли вас встреча с ним? — Что за вздор, — изумился Робер. — От кого вы это услышали? — От дворянина, которого я безмерно уважаю. — В таком случае, его обманули. А он невольно обманул вас. — Прошу прощения за неучтивость, но разве не может быть такого, что это вы, герцог, заблуждаетесь, а мой друг прав? — Да будет вам известно, что я дал слово герцогу Алва восстановить королевскую власть в Эпинэ. Он выделил мне, маршалу Дораку и генералу Понси в помощь четыре полка Южной армии, договорился о поставках фуража. Кто стал бы вооружать своих вероятных противников, намереваясь присоединиться к бунту? Лицо Уэссана омрачила задумчивость. — Герцог Алва едет в столицу, чтобы предстать перед королем и дать ему отчет во всех своих делах, — уже миролюбивее продолжил Робер. — Род Алва — вернейшие сторонники Олларов. Впредь не повторяйте досужие слухи о столь могущественных особах, кавалер. Это может закончится для вас очень худо. Уэссан поклонился, благодаря за поучение, которое ему было даром не нужно, и отошел. Робер подавил вздох. Далось же ему цепляться к человеку... Верно говорят, если с первого взгляда невзлюбил кого-то, потом сложно себя переломить. На привал они встали у леса Восьми Дубов, где в незапамятные времена Астрап поил огнегривый табун, а девы и юноши с кошачьими головами сманивали в чащу путников, чтобы натешиться до смерти. Так говорил старый садовник, и семилетний Робер верил ему, но предания поблекли после первой же травли, на которую отца и братьев пригласил барон Горуа. В надрывном лае гончих, дрожи загнанных лошадей и оленьей крови не было ничего волшебного. Ни одна зеленоокая красавица вечером не вышла к охотничьему костру. Ни одна рыжая кобылка не явилась ночью поплясать на багровых углях. А теперь, когда Робер давно вырос из детских сказок, у него сосало под ложечкой от дурного предчувствия, причем самого что ни на есть мистического толка: голодно выл ветер в деревьях, а их черные лапы царапали небо, будто озлобленные души просились в Рассвет без отпущения грехов. Нет, не дело с таким настроем глядеть на звезды. Он отвернулся и побрел к палаткам. На огне подрумянивался гусь, источая умопомрачительные ароматы, рядом околачивалась орава безусых Диего, Педро и Луисов. Мальчишки галдели, смеялись, боролись на кулачках, а их черные глаза, в которых желтыми искрами отражалось пламя, неотрывно следили за птицей на вертеле. Как у котов, что вот-вот стащат из-под носа торговца мясную лепешку. — Гильермо, без бдительного ока дориты Камилы некому напомнить тебе о расческе? Паж фыркнул, вскинул подбородок и поскреб в затылке. Не иначе, гордился собственной неприбранностью. — Так точно, дор, — он скорчил дурацкую рожицу и шаркнул ногой, вызвав смешки приятелей. Робер перевел взгляд на Жюльена Горуа — юношу, который после ареста Агиррэ, кажется, так ни разу и не улыбнулся. Вот кто был одет без единого пятнышка и причесан волосок к волоску. Веселье кэналлийцев обтекало его, не затрагивая, как волны прибоя — голый утес, и Робер ощутил потребность что-то ему сказать: — Рады вернуться в родные места? — Я?.. — Жюльен Горуа вздрогнул. — Наверное, герцог, — его печальное лицо вдруг ожило. — Мне проведать бы семью... Разрешите? — Завтра дам вам охрану, и проведаете. — Но я знаю этот лес как свои пять пальцев, герцог. Разрешите сегодня? — Завтра. Нам всем нужно отдохнуть и согреться после дневного марша, — Робер помедлил, прежде чем добавить: — Я попрошу вас остаться с родителями. Насовсем. — Моя служба еще не закончена. — Если граф Агиррэ — истинный Человек Чести, он освободит вас от присяги. Пусть вы этого не услышите, но я передам вам его напутствие слово в слово. — Я поеду в Олларию за ним! — Чтобы вас заставили свидетельствовать против него на суде? Жюльен Горуа насупился. Поговорить бы с ним по душам. Нельзя хоронить себя заживо, когда тебе лишь восемнадцать. Шпага оруженосца все равно не спасла бы Агиррэ от ареста, а сам Жюльен в пылу драки мог покалечиться или даже погибнуть. И что тогда сказал бы Роберу его отец, некогда принимавший в своем доме герцогскую охоту? Робер поколебался — может, отпустить мальчишку к родным сейчас, что ему стоит? Но вдруг сердце от взвившегося под горло предчувствия пропустило удар. На вой ветра наложились странные звуки. Голова опустела, тело подобралось как от близкой опасности, и Робер заозирался, стараясь понять, что происходит. Уэссан! Где Уэссан? Если это, конечно, его настоящее имя. Маршал Дорак, старик с деревянной ногой... какая удобная мишень для молодого и ловкого фехтовальщика. Не даром он сразу Роберу не понравился! В ответ на его мысли затрубили рожки, закричали часовые: — Стреляют! В лесу кто-то стреляет! Жюльен Горуа побледнел. Солдаты оторвались от каши и игры в кости, замерли, прислушиваясь. Перестали пихаться караулившие гуся сорванцы, и в тишине лагеря, где, казалось, все разом затаили дыхание, Робер различил далекие хлопки. — Т-там мой дом, — пробормотал Жюльен Горуа, глядя на Робера ошалелыми глазами. Из палатки выглянул маршал Дорак. Свою деревянную ногу он успел открепить и теперь опирался о плечо денщика. Похоже, запрещай не запрещай, а мальчишка с родителями повидается. Если они, разумеется, еще живы. — Нужно проверить, кто там. Барон Горуа, мой добрый сосед, мог попасть в беду. Капитан Куэнта, — Робер отыскал взглядом среди кэналлийцев невысокого и щуплого человека, чьи пышные усы были видны даже со спины, — распорядитесь, чтобы три десятка ваших лучших людей немедля оседлали коней и собрались на том краю прогалины. Я ведь верно помню, что за акациями прячется дорога? — Верно, герцог, — выпалил Жюльен Горуа. — Она ровная, широкая, наш повар по ней постоянно на рынок в Лэ ездил. — Вот и хорошо. Вы тоже седлайте коня, Горуа, будете нашим проводником. Просиявший надеждой мальчишка поклонился и убежал. Следом за ним унесся паж Гильермо — надеть упряжь на Карбо. — Вы возглавите вылазку, герцог?! — осведомился Дорак. — Да, — отозвался Робер. — Вам бы поберечься! — Я не болен и не ранен, — пожал плечами Робер, — не вижу причины отсиживаться в лагере. К тому же, если что-то случится, с нашим войском вы управитесь и сами. Дорак не стал спорить. Робер махнул дедовым гвардейцам: «Отдыхайте» и прошел к месту сбора. На пути он кивал знакомым офицерам, огибал людей, гревшихся у костров. Солдаты уже вернулись к прежним делам: у кибитки с прачками двое мучили гитару и сочиняли похабную песню, кузнецы подковывали захромавших лошадей, выкладывались на барабан игральные карты, шелестела сталь, по которой водили точильным бруском. Робером овладела легкость — та самая легкость, что принесла его на стену Барсовых Врат, где Мильжа хотел обезглавить Жиля Понси. Сейчас, как и в день, когда Алва подступил к воротам бирисской твердыни, ожидание завершилось, впереди был лишь бой. Отчаянный. Избавляющий от сомнений, вместо которых сердце охватит простецкая радость — что уцелел. С неба налетел теплый ветер, невозможный, невообразимый на рубеже зимы. Словно в лицо Роберу подул кто-то могущественный и добрый. Нить его судьбы перехватили божественные пальцы — мудрые пальцы, всеведущие пальцы, — и он покорно следовал туда, куда они его направляли. — Герцог, позвольте... — сунулся к нему Уэссан. — Нет! — отрезал Робер, не дослушав. У просителя вытянулось лицо. — Я не возьму с собой незнакомцев в разведку. Оставайтесь здесь, это приказ. Можете занять маршала Дорака беседой, раз уж вы так ему приглянулись. У голых, ощетинившихся колючками акаций уже перетаптывались люди Куэнты. Робер пересчитал их, велел зажечь факелы и первым вскочил в седло.