Забытый эдикт

Ветер принес из-за деревьев запах гари. Карбо беспокойно зафыркал, и Робер похлопал его по боку рукой в перчатке, жестче перехватил узду, чтобы не задурил. Выстрелов больше не было. Зато в ночном воздухе далеко слышались крики: «За Талиг и короля!», «За Эпинэ и Пуэна!». Откуда в мятежных графствах взялись верные короне солдаты? Перед усадьбой Горуа творился кромешный Закат. Плетень вокруг дома пылал, так что нужда в факелах отпала; ворота вышибли, а по двору рассыпались люди, между которыми метались обезумевшие от ужаса псы. Темные фигуры выныривали из дыма, замахивались, принимали удар на клинок и вновь исчезали в мешанине теней. Вспыхивало в отсветах то закопченое дуло мушкета, которым орудовали как палицей, то чей-то белый воротник и круглые глаза, то игла багинета, то широкий эспадон, какими дрались еще в Двадцатилетнюю. Кинжал, рука с растопыренными пальцами, заваливающийся назад человек, ржавые вилы с обрывком дерюги на зубьях. И надо всем этим звучала песня металла — неистовая и яростная. Сталь скрежетала, лязгала; сталь извлекала из хрупких людских тел вой и стон, а еще вопли: «Вонючий чесночник!», «Сдохни! Сдохни!», «Да мы матушку твою впятером!..». Страшно взвизгивали собаки, для которых горящий плетень стал ловушкой, и летела сиплая брань. Для сошедшихся здесь рубак не существовало ни тактики, ни стратегии, ни дисциплины. Их командиры забыли, что должны беречь подчиненных. Да и остался ли хоть один командир среди этих крика и пламени? Казалось, в бочку законопатили бешеных крыс и бешеных кошек, смешали в тигле две бурно реагирующие субстанции — процесс взаимного уничтожения шел без чьего-либо руководства. Он не прекратится, пока весь гнев не выгорит, как выгорает воздух у свечи под стеклянным колпаком. Или пока дерущиеся не поубивают друг друга. Разобрать, кто свой, а кто враг, не смог бы и Леворукий. Робер приложил ладони ко рту и закричал: — Остановитесь! Именем короля! Именем Первого маршала! Он хотел добавить: «Именем герцога Эпинэ», но ощутил неловкость — ведь официально его новый титул еще никем не признан — и раздумал. Его не услышали. Значит, для удобства примем за данность, что солдат, чтящих свою присягу, здесь не осталось. — Целься! — скомандовал Робер кэналлийцам, чьи пистолеты были уже заряжены. Глянул на юного Жюльена — тот побледнел, но вскинул оружие и взвел курок как полагается. Верно. Вряд ли в этой свалке затесался кто-то из его домочадцев. Ветер разогнал дым, овеяв их жаром и кусачими искрами, и стало видно, что горит не только плетень, а и деревянные стены усадьбы. Точнее — пока только тлеют. Благо еще три недели назад лили дожди, и доски не успели просохнуть. Багровые языки огня робко облизывали угол, тянулись к балкам и резным карнизам, но если их не загасить — дом выгорит дотла. Закатные твари! Двери заперли изнутри, а если Робер хоть что-то понимал в военном искусстве, то впридачу забаррикадировали лавками, тяжелыми сундуками. Знают ли люди Горуа об угрозе пожара? За наполовину сорванным ставнем что-то сверкнуло. Грохнул выстрел — то ли приветствуя их, новоприбывших, то ли потчуя свинцом людей во дворе. Двое упали, иссеченные дробью. Еще трое, кто был ближе к импровизированному брустверу, ринулись к окну, пока защитник не перезарядил ружье: похватались за подоконник, уперлись коленями и друг за другом ссыпались внутрь. Ставень, который каждый из них задевал, свалился на землю. Пока все опять не заволокло дымом, Робер попытался рассмотреть, кто с кем дерется. Две банды разбойников? Нет, они не грызлись бы насмерть за трофеи из небогатого дома. Разбойники против слуг барона? Нет, тот никогда не заперся бы, бросив на произвол судьбы почти членов семьи. Да и звучал же клич «За короля»... — Дор? — напомнил о себе капитан Куэнта. Его черные, загнутые кверху усы в полумраке казались продолжением зловещей ухмылки. Барон Горуа и его близкие могли сгореть заживо. Чтобы этого не случилось, следовало расчистить двор — иначе, стоит людям выйти, как их, ослепших и задыхающихся от дыма, сметут, затопчут, порежут на куски. — Пли! — закричал Робер, и грянул залп. Он первым вбросил пистолет в ольстру, обнажил кавалеристскую саблю и пришпорил коня. Подковы процокали по створке ворот. Карбо сшиб черно-белого дезертира, тот оступился, и здоровяк без правого уха воткнул ему вилы в мягкий живот. Робер привстал в стременах. Свистнула сабля, и голова мятежника отделилась от тела. На руку плеснуло теплой ржавой кровью, перчатка прилипла к коже. Мгновение оба мертвеца еще стояли, закаменев в последней агонии, а затем повалились на землю — пронзенный поверх безголового. Карбо понес Робера дальше, только успевай рубить, и возле самой стены пришлось придержать его за узду. Капитан Куэнта сунул факел в лицо кому-то ополоумевшему, как суют его в морду голодному волку. Человек заорал, отскочил, охлопывая себя по волосам и бородке. Кэналлиец, чьего имени Робер не знал, смял конем двоих, колошмативших друг друга боевыми цепами. Еще одному кэналлийцу не повезло — его коня пырнули в горло обломком пики, тот, истошно заржав, встал на дыбы и выкинул из седла всадника, который тут же утонул в мешанине рук и ног. Но многих появление новой силы отвлекло от резни. Все больше лиц поворачивалось к ним, люди шарахались из-под копыт, и драки распадались, утихали, будто котелок, в котором бурлило, кипело, сняли с огня. — Остановитесь! Именем короля! Именем Первого маршала! — повторил Робер. — Вы кто, сударь? — окликнул его черно-белый... наверное, офицер? Волосы незнакомца в отсветах пламени отливали рыжиной, золотой кант сиял, а на кружевном воротнике темнели не то подпалины, не то брызги крови. Обагренная шпага подрагивала в его руке — будто ядовитое жало, которое ищет, в кого бы вонзиться. — Я Робер, последний внук герцога Анри-Гийома Эпинэ. Немедленно опустите оружие! — Предатель проклятый! — ответили ему с противоположной от офицера стороны. — Слыхали мы о тебе! Марановский прихвостень!!! — Да он такой же Эпинэ, как я король Агарии! — Небось сам в зубах принесешь кузену ключи от родного дома? Еще и в зад поцелуешь, чтоб ему мягче сиделось под герцогским гербом? Тьфу! — Что, явился спасать мерзавку? — Жидковата кровь... У Робера вспыхнули уши. Хорошо, в полумраке этого никто не заметит. Не поворачиваясь, он велел: — Обезоружьте и свяжите мятежников. — Прикажете вздернуть, дор? — невозмутимо спросил Куэнта. Его загнутые усы шевельнулись над губой в намеке на злое веселье. — Не здесь. Мой добрый сосед барон Горуа ничем не заслужил такое украшение рядом с домом. Возьмем их в лагерь. Если эти висельники считают графа Пуэна своим командиром, не помешает допросить их. А дальше уже мы с маршалом Дораком решим, что с ними делать. Куэнта склонил голову, благодаря за ответ. — Будет исполнено, дор. Кэналлийцы действовали как пастушьи собаки, что привычно сгоняют отару в кучу. Оттеснили к глухой стене людей, которых уже покинуло исступление боя и охватила усталость, окружили немым караулом. А чтобы у них не возникло шальной мыслишки бежать, поднырнув под брюхо лошади, снова зарядили пистолеты. В лицо Роберу принесло дым. Он закашлялся, потер глаза. В нос ударила железистая вонь — совсем забыл, что перчатка в крови, закатные твари. Но умыться было негде, да и не ко времени. Пока руки мятежников спутывали их же поясами, гора топориков, мушкетов, засапожных ножей и дубин у крыльца росла. Чего только не хранилось в закромах у добропорядочных эпинцев... Робер оглядел убитых: не шевельнутся ли, не дернут в лес? Но никто из покойников не спешил воскресать. Среди распростертых тел двигались лишь трое: вздрагивали ноги коня с торчащим из горла обломком пики, кавалерист в алой косынке похлопывал по щекам товарища, которого этот конь выбросил из седла, и черно-белый офицер деловито обтирал шпагу платком. Жюльен Горуа взбежал на крыльцо и замолотил кулаками в дверь: — Отец! Симон! Откройте! Вы живы?! Это я, отец! Ему никто не ответил. Только стучали подметки, звенела сталь, да вскрикивал кто-то за окном, в которое забралась троица со двора. Надо полагать, внутри кипела драка. Но свет в доме был погашен, чтобы нападающих не искушал вид живой мишени, и понять, кто угодил в переплет, было нельзя. Собаки узнали юного Горуа: кинулись в ноги, принялись тыкаться мордами, жалобно поскуливать. Он погладил их, вряд ли осознавая, что делает. Пока руки рассеянно почесывали вислые уши и рыжие лбы, сам Жюльен напряженно прислушивался. — Горуа, не смейте! — приказал Робер, поняв, что мальчишка соображает, как бы зацепиться за подоконник. — Капитан, похоже, в дом придется проникать не через дверь. По знаку Куэнты сухощавый кэналлиец встал на седло, оттолкнулся и, словно ярмарочный трюкач, — чуть ли не кувырком — запрыгнул в черный проем окна. Зашипела выдернутая из ножен сталь, и к ночной какофонии добавился еще один голос. А тем временем огонь, охватив угол дома, дополз до сухих побегов плюща и, будто абордажник по веревке, взметнулся на второй этаж. — Горуа, покажите, где у вас колодец, — продолжил Робер. — Нужно тушить пожар. Не хотите же вы, чтобы ваш отец лишился крова? Юный Жюльен захлопал глазами, точно совенок, но быстро опомнился. Пробормотал: «Прошу за мной, господа». Свободные кэналлийцы — кто не охранял пленников — потопали следом, бряцая саблями и пистолетами. — Герцог, я молю вас отпустить моих людей, — черно-белый офицер вбросил шпагу в ножны. — Не знаю, за кого вы воюете. Понимаю, что жизни королевских солдат для вас ничего не значат. Но клянусь, они явились в этот дом не бесчинствовать. Если вы повесите их, в Олларии об этом непременно услышат. Мой полковник добьется справедливости у его величества. — Неплохо было бы представиться, прежде чем сыпать угрозами, не находите? — ответил Робер. — Прошу прощения, — офицер попытался сорвать с головы шляпу, но та, видимо, затерялась. — Я Эдмунд Куртис, капитан разведчиков из полка Арнольда Манрика. А со мной — двадцать пять моих подчиненных. Вернее, уже поменьше... Арнольд Манрик — брат Леонарда и Коломбы Хейл! Значит, Резервная армия совершает вылазки на ничейную территорию? Нужно впредь быть поосторожнее. В памяти Робера забрезжило что-то смутное, неправильное... — Еще слово лжи, и вы познакомитесь с петлей первым... капитан! — Но я сказал чистую правду! — изумился тот. — Арнольд Манрик вышел в отставку в начале осени. — Верно! Но король не принимает ее, пока на полковничий патент не найдется соискателя. Его милость в штабе в Барсине, чем хотите поклянусь. Да ведь он нас сюда и отправил за своей невестой! — У меня нет времени разбираться, солдат вы или дезертир, — вспылил Робер. — Куэнта, свяжите его и — к остальным. За запертой дверью загрохотало — точно, разбирают баррикаду. Скрежетнуло. Выдвинули из пазов железный засов. На крыльцо, держа перед собой старенький мушкетон с раструбом на конце дула, шагнул мальчик лет тринадцати со знакомыми черными кудрями. — Симон! — окликнул его Жюльен, который уже принес корыто с водой и от радости опрокинул его мимо цели. — Мы пришли с миром, Симон! Не стреляй! Лишь после того как братья обнялись, а из темноты дома, пошатываясь, вышел барон Александр с таким же мушкетоном, Робер спешился, поклонился из уважения к чужим сединам и назвал себя в третий раз за день. Его немедленно узнали и пригласили внутрь промочить глотку. — Но мы горим, отец, — возразил Жюльен. Старик запрокинул голову и обозрел огненную кайму на карнизе второго этажа, где, видимо, проклятый плющ рос годами, если не десятилетиями. Потер почерневший от пороховой гари лоб, будто помогал новости водвориться на своем месте. Симон бросил мушкетон на крыльцо, и они с братом присоединились к живой цепи, по которой кэналлийцы передавали воду. — Ох, Создатель и святой Адриан... Правда горим. Тогда пусть все выходят, — барон Александр обернулся и принялся неторопливо отдавать распоряжения: — Раймон, Роже, Серж, выносите посуду, бездельники! Где я еще куплю такие вертела? А кубки? Чистейшее серебро, нынче днем с огнем не сыщешь. Клеманс, возьми простыню и увяжи все хозяйкины тряпки! Слышала? Гляди мне, сундука не тащи! Чего доброго, на лестнице его уронишь, впридачу сама убьешься, а откуда мне потом брать порядочную девушку в дом? Жанно, дуралей, осторожнее! Ты что по полу волочешь? Шкуру этого медведя моему прадеду подарил сам алатский господарь! Рога над камином — охотничий трофей! А гобелен со святой Магдалой пусть горит к кошкам, его не жалко. Под аккомпанемент его ворчания вся сцена — и мертвые тела, и лужи крови, и пленники, и конь с обломком пики в горле, и пламя, уже приканчивавшее плетень, — преисполнилась мира, подобно декорации к деревенскому фарсу. Из недр дома потянулись навьюченные пожитками слуги. Трюкач-кэналлиец, который запрыгнул в окно по приказу Куэнты, вынес на руках кого-то, завернутого в плащ. Барон Александр узнал его ношу, лишь взглянув на сапоги из коричневой кожи, — и то ли покачнулся, то ли отступил с дороги, а потом растерянно смотрел, как кэналлиец сходит с крыльца и укладывает тело на землю в стороне от огня. — Ох, горе, горе, — забормотал он совсем тихо, не отводя взгляда от темного савана и того, кто под ним покоился. — Надо ведь и казну мою достать, и грамоты, а то же нынче в судах такие умники сидят, без бумажки ни по чем не поверят, что мой род был знатным еще при Талигойе... Ох, а как же жена-то? И те двое? Ведь угорят, если не вытащить их из погреба... Он не двигался с места — лишь его голос слабел с каждым словом, да выдубленное ветром лицо делалось все беспомощнее. Вдруг взвыла собака. Другая. Третья. И свора, поджав хвосты, окружила мертвеца. — Барон, — Робер шагнул к нему, готовясь поймать, если старика подведут ноги. — Скажите, где деньги и грамоты? Я распоряжусь, чтобы вам доставили все в сохранности. Но Александр Горуа не услышал его: переваливаясь, как пьяный, побрел к покойнику, накрытому плащом. Кто он? Еще один сын? Нет, у барона их двое, и те — поздние, от второй жены, первая подарила ему только дочку Мадлен, мать Жиля Понси, да и та не зажилась на свете. Но тогда кто? «Это их псарь Матье, — в мгновенном прозрении понял Робер, когда собачий вой сделался непереносимым, — незаконный брат барона, ближе которого у него никого не было». Вспомнился силач с густыми бровями, черными бакенбардами и неизменным хлыстиком за поясом. Угрюмая наружность... А для семилетнего мальчишки, каким был в пору их первой встречи Робер, и вовсе — всамделишный людоед из сказок. Но стоило увидеть, как псарь Матье окликал собак по именам и возился с каждым щенком, будто с родным дитятком, Робер причислил того к людям приятным и сердечным. Не ему носить по псарю Матье траур. Труп разбойника — одного из трех, что после выстрела кинулись штурмовать окно, — все тот же кэналлиец выволок за ноги и без всякого почтения швырнул к подельникам. Робер поманил к себе Симона Горуа, пересказал ему бормотание отца. Тот понятливо кивнул и исчез в доме. Младший сын барона наверняка знал, где спрятаны семейные ценности. А к запертым в погребе людям Робер решил отправиться сам — в конце концов, он единственный из отряда остался не при деле.