Забытый эдикт

Отсветы огня окрашивали стены багряным, занавески кто-то посрывал, и они, скомканные, валялись в углу. Робер ногой отпихнул громоздкое кресло, которое подпирало дверь. Краем глаза приметил на подголовнике герб Горуа — колчан стрел в обрамлении шлема и еловых ветвей, символ того, что хозяин дома носит баронский титул. Робер знал, где расположен погреб: семилетнему мальчишке никто не мешал совать нос куда вздумается, лишь бы не лез к взрослым, после трехдневной охоты смаковавшим у камина вино, дичь и свежие небылицы. Дыма почти не чувствовалось, но он помнил, как высоко взобралось пламя и сколь тщетны были старания тушителей, так что не собирался задерживаться внутри больше необходимого. Под подошвами сапог похрустывали черепки — наверное, впопыхах разбили горшок. Он пропустил толстушку, которая сгрузила в передник банки с гайифским перцем и шафраном, на шею повесила связку колбас и спешила к выходу. Преодолел коридор и в тупике возле кладовой надавил на рычаг. Деревянная крышка, неотличимая рисунком от досок пола, встала торчком. — Баронесса! — крикнул Робер в темноту. — Баронесса, пожар, выходите! Снизу донесся голос, но слов он не разобрал. Проклятье! И мысли не промелькнуло: захвати с собой факел в горящий дом, а теперь негде взять света, чтобы спуститься за женой барона и еще двумя — интересно, кем? Не по их ли душу явились оба застигнутых во дворе отряда? Заметив служанку, которая уже избавилась от драгоценных специй, Робер вытребовал у нее фонарь и медленно двинулся по ступенькам во мрак подвала. Лестница скрипела и раскачивалась от каждого шага, но кое-как ему удалось достичь земли. До чего же промозгло и зябко — особенно в сравнении с пеклом снаружи. Робер огляделся. Мешки моркови и репы соседствовали с бутылями масла, бочонки вина — с корзинами сыров, а ящики сушеных слив — с горами неколотых орехов. На крючьях висели копченые окорока. Под ними матово поблескивали янтарно-коричневые луковицы. Ну и куда прикажете идти? — Баронесса? — Мы тут! Мы тут! — из-за ряда бочек выглянула дама в белом чепце. — А побоище уже закончилось? — Закончилось. Боюсь, барон сейчас нуждается в вашей поддержке. — Ох! Неужели сам полез шпагой махать? Сколько я ему говорила! Вот неугомонный! — она повернулась к кому-то, кто, похоже, прятался рядом: — Уж простите меня, ваша светлость, но я никак не могу отсиживаться, если муж в беде. Не дождалась ответа — верно, не испытывала большого трепета перед укрывшейся в ее доме «светлостью», — и убежала. Только по ногам Робера хлестнули пышные юбки, да затянутый в зеленое сукно локоток скользнул по его локтю. Перед мыском сапога серой тенью шмыгнула мышь. Робер поднял фонарь повыше, обогнул винные бочки, чтобы очутиться в начале образованного ими коридора. Какая беспечность! Стоило ему обойти последнюю в ряду, и глаза обожгла вспышка, уши заложило от выстрела, а мимо виска просвистела пуля, которая благополучно увязла в земляной стене. Робер ругнулся, отпрянул в сторону, чудом не выронив фонарь. Впрочем, сейчас это обстоятельство скорее играло на руку стрелку. «Звук приглушенный, и дыма маловато. Значит, противник вооружен не мушкетом и не аркебузой, а пистолем, причем миниатюрным, какие продают по баснословной цене лишь морисские оружейники. Не просты гости Горуа, очень не просты...» — Не подходите! — выкрикнула невидимая из-за бочек девчонка. — У меня за поясом еще два пистолета, и они заряжены! — А у меня во дворе еще тридцать головорезов! — вспылил Робер. — И если вы меня убьете, вряд ли они будут с вами церемониться! — Они меня не коснутся! Лучше смерть, чем бесчестье! Робер тяжело вздохнул. Дай ему Создатель терпения. — Успокойтесь, сударыня. Кем бы вы ни были, я вам не враг. Наверху пожар. Из дома нужно выходить, пока это еще возможно. — Но я... — ее голос вдруг стал по-детски испуганным. — Я не могу. Мой спутник ранен. — Позволите мне подойти? Она промолчала, и Робер счел это добрым знаком. Еле слышно забормотал мужчина. Отец? Слуга? Жена Горуа обратилась к девчонке, как к герцогине. Неужели кто-то из дочерей Альбина Марана выжил? Король, помнится, даровал новый титул кузине Ивонн и ее семейке. Нет, мать предупредила бы его, если бы в фамильном склепе не доставало одного покойника. Но тогда кто она? Первым, что различил Робер, когда свет фонаря озарил тупичок между бочек, были огромные черные глаза и блестящий треугольник кинжала, который девчонка держала у своего горла. Он замер, позволяя себя рассмотреть, а тем временем взгляд его, вольный, ничем не скованный, скользил по ней. Веки припухли и покраснели. Линялый камзол явно не по ее мерке скроен, да и сапоги пришлось подвязать за голенища, чтобы держались. На пальцах цыпки. От уголка глаза через скулу царапина, как росчерк по акварельному портрету. В черных волосах желтый листок. Дикарка. Лесная разбойница. Рысь, которая настороженно замерла в ветвях, почуяв человека. — Надо полагать, герцог Эпинэ? — произнес ее спутник тихо, и Робер выругался про себя: пока он таращился на девчонку, сюда могли хоть гаубицу спустить на лебедке, а он бы и не очнулся. — Верно, барон. Прошло больше шести лет, но Робер узнал однокорытника Мишеля с первого взгляда. Светлые, с оттенком инеистой белизны волосы, холодные голубые глаза, кожа истинного северянина и прежде выделяли Ойгена Райнштайнера среди эпинцев. Но теперь его природную бледность, кажется, усугубляла кровопотеря. Он дышал неровно, а говорил так, будто собирался с силами для каждого слова. — У вас испачкано лицо, но фамильные черты не перепутать, — продолжил Райнштайнер. — Герцогиня, думаю, мы можем вверить себя чести этого человека. — У него в замке убили тетю Амалию и кузенов! — звонким голосом возразила она. — Но я в этом не участвовал! — воскликнул Робер. — Вы понимаете, что у нас нет времени спорить? Дом горит! Если вы не поторопитесь, все мы погибнем! Анна-Рената, единственная дочь герцога Колиньяра и невеста Арнольда Манрика, нахмурилась, но неохотно вложила кинжал в ножны. Оттолкнувшись коленом, встала на ноги. Обернутый вокруг тонкой талии пояс действительно оттягивали мешочек с пулями, пороховница и два пистолета — наверняка принадлежавшие Райнштайнеру, — а третий, по виду сущую безделушку, она спрятала в карман у груди. «Но даже безделушки хватило бы, чтобы меня прикончить, прицелься она чуть левее. А пистолета Райнштайнера — и подавно». Робер вообразил, как холеные пальчики девчонки смыкаются на вороненой рукояти, как она взводит курок, целится из грубой, но смертоносной игрушки, и помимо воли признал эту картину завораживающей. Встряхнулся, чтобы прийти в чувство. — Барон, вы сможете идти? — Не уверен, — еле слышно ответил Райнштайнер. — Наша хозяйка была столь любезна, что перевязала мне плечо, но боль... — Держите, — Робер всучил девчонке фонарь и опустился на колени перед раненым. Тот и в самом деле выглядел скверно. Привалился к стене, даже головы не поднял навстречу. Глаза его помутнели. Левый бок бирюзового мундира побурел от крови, сквозь белую тряпицу повязки проступали пятна поярче. Робер сел рядом с Райнштайнером, заставил обхватить себя за шею, а сам просунул руку ему под спину. Первая попытка подняться ничем не увенчалась — раненый оказался неожиданно тяжел, вдобавок от рывка его бросило в холодный пот, скрипнули зубы, а лицо посерело, но Робер поднатужился, наклонился вперед для противовеса, и они встали. Райнштайнер тут же покачнулся и едва не упал обратно. — Это не целесообразно, герцог, — произнес он блеклыми губами. — Оставьте меня. Спасайте герцогиню. Робер не счел нужным отвечать. Одним взглядом велел девчонке идти вперед, освещая путь, и та послушалась. Они двинулись боком между бочек. Райнштайнер повис на нем всей тяжестью сильного, отлично развитого тела, в котором каждый мускул будто отлили из свинца, а каждую кость высекли из гранита. Он старался сам переставлять ноги. Иногда это даже получалось, но чаще — путался, запинался, заваливался в сторону, и Роберу приходилось перехватывать его покрепче. «Если лишится чувств на лестнице, покатимся оба и шеи свернем», — вертелось в уме. Шаг за шагом, еще шаг, шажок помельче. Чтобы Райнштайнер отдышался, остановка на пару ударов сердца, и снова шаг, шаг, шаг. Глаза запекло. Выгадав миг, Робер утер лоб все той же заскорузлой от крови перчаткой, но теперь ему и дела не было, чем от нее несет. У лестницы уже пахло дымом. Девчонка глотнула его, закашлялась и отступила от белой завесы, чуть не врезавшись в Райнштайнера. Маленькая, макушкой — едва Роберу по плечо, она обернулась с расширенными от ужаса глазами: — Огонь уже там?! — Не знаю, — придушенно ответил Робер. — Нам все равно нужно подниматься. — Я не могу! — она шарахнулась к стене, будто боялась, что ее поволокут наверх за шиворот. Опрокинула бутыль с маслом, но стекло защитила ивовая оплетка. — Не могу! — Сударыня, — Робер улыбнулся, подбадривая себя и ее, но лицо сводило судорогой напряжения, — барон Райнштайнер спас вам жизнь, верно? Она отрывисто кивнула. — Чтобы спасти его, мне нужен свет вашего фонаря. А впрочем... может, и без него не оступимся. Идите позади нас. Только прикройте рукавом рот и нос, если не хотите надышаться дыма. Мгновение Анна-Рената Колиньяр смотрела ему в глаза. И когда Робер уже занес ногу над первой ступенькой, чтобы втащить за собой полуобморочного Райнштайнера, она, проворная, как ласка, протиснулась мимо него сразу на третью. Сказала, словно все не было и так очевидно: — Я буду светить, пойдемте. Робер улыбнулся куда искреннее, хотя на коже, где задрался рукав, горел ожог от фонарного стекольца, которым она его невзначай мазнула. — Спасибо. Сверху загремел голос капитана Куэнты, и для Робера эти звуки показались слаще ангельской музыки. — Вы здесь, дор?! Отзовитесь! Оказалось, пока Робер отлучался, огонь успел охватить всю кровлю усадьбы, крытую, по здешнему обычаю, не черепицей, а сухим камышом. Никто уже не пытался его тушить. Кэналлийцы залили водой плетень, слуги барона вывели из хлевов скотину и отогнали к лесной дороге. Двое дюжих ребят перекладывали сваленное кучей добро в телегу, где уже громоздился изъятый у мятежников арсенал, третий — должно быть, баронов конюх — запрягал в нее старого мула, женщины вязали лапы курам и кроликам. Кто-то приказал готовиться к путешествию, или сами додумались? Есть ли им куда податься? Не зимовать же на пожарище. Райнштайнера приняли на руки Куэнта и ловкач, памятный по прыжку в окно. Вынесли и уложили на жухлую траву рядом с беднягой, которого конь выбросил из седла, — он протяжно охал, ощупывая голову, точно искал пролом в собственной черепушке, да никак не находил. Как только его руки освободились, Робер поймал девчонку Колиньяр за худенькое, тонкокостное запястье и не выпускал, чтобы не потерялась в дыму. Она шла за ним покорно, лишь мелко вздрагивала от каждого треска наверху, словно боялась, что на нее вот-вот свалится пылающее полено. «Все мы чего-то боимся, и огонь — отнюдь не позорнейший из страхов», — подумал Робер, ослабляя хватку. Он заметил Карбо у чурбачка для колки дров. Его узду кто-то накинул петлей на ветку ореха, и караковый жеребец, которому по-прежнему не нравилась близость огня, вертел мордой, насколько позволяла упряжь, и встревоженно прядал ушами. Робер застелил колоду своим плащом и кивком предложил спутнице сесть. Она не заупрямилась. А устроившись, посмотрела на него снизу огромными черными глазами, да так пристально, что сердцу стало тесно в груди. — Я... — Робер отвел взгляд, потер лицо, которое раскраснелось от жара. — Возможно, ваш отец считает меня врагом короны, мятежником, на котором клейма негде ставить, но вам среди моих людей ничего не угрожает. Клянусь честью. Она молчала, и он, не зная, на чем закончить, сорвал с пояса фляжку, вложил ей в ладони. — Здесь вино из Эпинэ. Выпейте глоток. В такую ночь оно не повредит. Прошу прощения, но мне нужно распорядиться... «Вот как вскочит в седло и даст коню шенкелей, только ты отвернешься, дурак. С чего ей тебе верить?» Отмахнувшись от въедливой мысли, Робер направился к семейству Горуа, которое сгрудилось вокруг мертвого псаря: старик ронял скупые слезы, жена поглаживала его согбенную спину, а их сыновья, Жюльен и Симон, переминались рядом с выражением приличествующей скорби на лицах. Собаки устали выть и обнюхивали убитых разбойников. — Я соболезную вашей утрате, барон, баронесса, — Робер обнажил голову, как подобает. — И прошу вас ненадолго уделить мне свое внимание. — Что угодно герцогу? — бойко полюбопытствовала жена, пока муж, судя по всему, наделенный небыстрым умом, вперил в Робера пустой взгляд. — Ваш дом уже не спасти, как и припасы на зиму. Есть ли родичи, которые смогут вас приютить? — Пожалуй, что нет... Не то нынче время, чтобы принимать нахлебников. Урожай из соседей никто толком не собрал, а нас много... — Я приглашаю вас и ваших слуг перезимовать в Эпинэ, — Робер поднял руку, пресекая поток возражений и благодарностей. — Наши кладовые тоже опустошены, но граф Валмон и граф Дорак обещали мне помощь. Так что лишние двадцать ртов не станут обузой. Перезимуем, а весной, если до нее доживем, подумаем, как вам отстраиваться. Он велел кэналлийцам собраться в колонну и вернулся к чурбаку для колки дров. Вопреки опасениям, Карбо с Анной-Ренатой Колиньяр были на месте. Она, обняв коня за шею, прочесывала ему гриву пальцами и что-то нашептывала, а он, низко склонив морду, дышал ей в волосы, наверняка пропахшие дымом. Робер остановился, пораженный, пуще того — растроганный этой мирной сценой посреди крови, слез и огня. Но долго наслаждаться ею не пришлось. — Герцог? — она отпрянула от Карбо и спрятала руки за спину, как застигнутый за шалостью ребенок. На колоде лежали покинутые плащ и фляжка. Первый Робер набросил на плечи, вторую — прицепил к поясу и посмотрел на пленницу, с которой понятия не имел, что делать. Она назвала его титулом Жюстена Марана. Похоже, хотела подольститься и задобрить. Девочке страшно. Еще бы — очутиться без защиты, без единой родной души среди врагов. Хорошо, не плачет, иначе он совсем стушевался бы. — Мы возвращаемся в лагерь к графу Дораку, — Робер понадеялся, что знакомое имя, имя верного королю вельможи успокоит ее. — Вы когда-нибудь ездили в мужском седле? После короткого обмена репликами Робер опустился на колени в траву, сложил ладони лодочкой, и Анна-Рената, легкая, как птичка, оттолкнулась от них, чтобы вскарабкаться на спину Карбо. Затем взял жеребца под уздцы и повел во главу колонны. Так они и тронулись в путь по устланной листьями дороге меж угловатых веток, которые выхватывал то справа, то слева свет факелов. Впереди шел Робер, ведя в поводу своего коня, за ним ехали кэналлийцы, у каждого на привязи — пленный разбойник или черно-белый дезертир. Четверо поддерживали наспех сооруженные носилки с ранеными. Замыкали шествие барон Горуа, его домочадцы, псы, коровы, козы и телега со спасенным из огня имуществом.