Забытый эдикт

Ивонн пригубила мятного отвара и отставила чашку на серебряный поднос. Элинор знала, что больше она к нему не прикоснется — забудет, не из пустого каприза, а по рассеянности, как с недавнего времени забывала поесть, переодеться, запереть распахнутое окно. Та, кого сплетники называли «куколкой Маран», на самом деле превратилась в куклу: равнодушную ко всему и в первую очередь к своим нуждам. Новость о расправе над губернатором Эпинэ и его семьей достигла Олларии четырнадцатого Осенних Молний. Двор на неделю облачился в траур, кардинал Руций отслужил панихиду по убиенным, король прилюдно пообещал, что графа Агиррэ и его прихвостней накажут по всей строгости закона. А с Ивонн, тихой, покорной Ивонн, случился нервический припадок. Вцепившись себе в волосы, она тряслась и кричала, что, если бы не дядя, раззадоривший аппетиты отца, не тетка, которая их подогревала, не алчность и глупость Жюстена, не прихоть короля... («Не я, не я, если бы не я», — срывалась она на шепот) ничего бы не произошло. Элинор утешала ее: виноваты звери мятежники и бездельники солдаты, непонятно, за что им только платят жалование. Но до рассудка Ивонн было не достучаться. Она плакала — и Элинор отступалась, ведь всякий имеет право излить в слезах свое горе. Она молилась в домашней часовне — и Элинор следила, чтобы девочка не мерзла у икон день-деньской. Она, и прежде замкнутая, погрузилась в себя — и не во власти Элинор, чужой старухи, было вернуть ее к жизни. Но в ее власти было неотлучно сопровождать Ивонн, покуда позволяли больные суставы, и Элинор полностью посвятила себя этому. Резиденция Колиньяров укуталась тишиной. Дочка с мужем не покидали дворца, где вокруг них, как родичей королевской фаворитки, вращалось общество; Жюстен и его прихлебатели, наплевав на приличия, кочевали из кабака в бордель, из борделя в кабак; а Фернан Сабве переехал с любовницей-актриской в заранее арендованный дом на улице Петуха. Сегодняшний вечер ничем не отличался бы от прочих вечеров в их уединении, если бы у ворот не остановилась запряженная тройкой карета. В гостиную ворвалась Урсула: зашуршала юбками, загрохотала каблуками по паркету, раздернула шторы, впустив тусклый свет угасавшего дня, а затем устремилась к камину, и от движения воздуха над углями взметнулись искры. На ее шее сверкали бриллианты, в волосах — капли талого снега. Ивонн не подняла взгляда на тетушку. Лишь Лулу заворчала и вскинула голову, уставившись на гостью янтарными глазами. — Ну довольно, — объявила Урсула. — Я пригласила модистку Олмосс. Скоро она приедет с образцами тканей и кружева. Мы, конечно, требуем невозможного, но ради тебя ее мастерицы расстараются и за ночь сошьют платье к Изломному балу. — Я в трауре, тетушка, — тихо напомнила Ивонн. — Траур затянулся! — возразила Урсула. — Ты должна быть на балу, таков приказ твоего дяди. — Нет, — голос Ивонн походил на шелест палых листьев. — Я не смогу. — Какой вздор. Ты не больна, не лежишь при смерти. Музыка и танцы помогут тебе развеяться. — Я не хочу развеиваться. — Не хочет, вы посмотрите на нее! Ты должна. Так желает дядя, твой опекун и единственный родич, который по-настоящему о тебе заботится. Король недоволен, что тебя давно не видели при дворе. Доиграешься, он, чего доброго, начнет заглядываться на каких-то вертихвосток. Глаза Ивонн остекленели, а плечи еле заметно напряглись. — Урсула, — вмешалась Элинор, — девочка потеряла всю семью. Знайте меру в своем помыкательстве. — А разве мы — не ее семья? — та развернулась, готовая к бою, как галеас о семидесяти пушках; складки сливовой парчи вокруг ее ног тяжело колыхнулись. — Или, может, Жюстен — не ее семья? Я и сама потеряла сына, не представляю, что с моей дочерью, но держусь. Потому что знаю, люди нашего круга не имеют права тонуть в слезах. У них есть долг и обязанности, которые превыше горя. — Сомневаюсь, что эти обязанности Ивонн взяла на себя добровольно, — заметила Элинор. Обычно дочь робела перед ней, но сегодня в Урсулу будто нечистый дух вселился — она кипела яростью, как загнанная в угол медведица. Похоже, дражайший зять сорвал на жене злость и велел без Ивонн во дворец не возвращаться. Кто же так подпалил ему пятки? Неужели король и правда нашел себе новую пассию? Видит Создатель, для Ивонн такой исход оказался бы наилучшим. — Но, во всяком случае, и не через силу, — Урсула поджала губы. — Что-то я не видела, чтобы она отвергала жемчуга и рубины, которые дарил ей король. Да и в постель к нему ее никто под дулом пистолета не укладывал. — Урсула, — Элинор подбавила в голос холода, — мне напомнить, что она всегда была не более чем орудием в ваших руках? Вы запрягли ее, как лошадь, чтобы взобраться на самый верх. Благополучно добились своего, погубив ее доброе имя. Давно ли ты ставишь девочке в вину послушание? — Да если бы она была послушной! — Урсула даже на миг не смутилась. — Вы же видите, матушка, перед нами разыгрывается натуральный бунт себялюбивой лентяйки. Когда ее главная противница повержена во прах, и до короны остался один шаг — только руки протяни! — эта негодница заупрямилась. — Дочь, которую я воспитывала, отличила бы упрямство от скорби. Но, видно, ты — совсем не она. Впрочем, не первый и не последний раз люди теряют себя в погоне за почестями. По-матерински предупреждаю тебя, Урсула: вам с Колиньяром следует остановиться, пока не поздно. — Матушка, что вы говорите, — та натужно улыбнулась. — Да ведь если мы остановимся, как раз и станет поздно. Знали бы вы, в какой мы нынче опасности... — И в какой же? — Этот шелудивый пес! — от избытка чувств Урсула взмахнула руками, и Лулу, сочтя жест угрожающим, показала молочно-белые клыки. — Эта рвань безродная! Этот мерзавец Люра! Он... он предал нашего государя! После того как Жоан отмыл его от грязи и помог вознестись на недостижимую высоту. Неблагодарный мужлан! Элинор хмыкнула. Неудивительно, что покровитель маршала-перебежчика и сам впал в немилость. Сколько же громов и молний обрушил король на голову Колиньяра... Впрочем, сколько бы ни было — все он заслужил за свое скотство и торговлю племянницей. Провидение явно не на его стороне. Неудачи сыплются одна за одной: сначала нелепая сплетня о романе Ивонн и Эстебана, потом отравленные орешки, которыми чуть не накормили короля, теперь предатель офицер. Тут лопнет терпение у самого незлобивого монарха, а их государя таковым не называли даже льстецы. Колиньяр хочет, чтобы ласки Ивонн смягчили Фердинанда, и на пути к цели готов переступить через смерть сестры и ее детей. Что за человек! Но ради кого он рвется вверх, если юный Эстебан покоится в фамильном склепе? Ради себя? Пожалуй, Элинор, стоявшей одной ногой в могиле, не понять, как можно выворачиваться наизнанку из-за земных благ, без которых ты вполне обошелся бы. — Этот Люра примкнул к восставшим эпинцам? Что за болван, — проворчала она. — Кто из них предложит ему больше вашего? — Хуже, матушка, хуже! — Урсула с удовольствием выплескивала скопившуюся желчь. — Этот мерзавец теперь поддерживает Раканов! — Тех самых Раканов, которые четыреста лет сидели в Агарисе и ничем о себе не напоминали? — Их! — С ума спятил ваш Люра. Какие Раканы? Он бы еще владык четырех царств из курганов выкопал. — Если бы! Подлец прислал его величеству манифест, заверенный печатями, будто в издевку. Заявил, что больше не признает Фердинанда Оллара своим королем и, дабы искупить годы заблуждения, присягает законному государю Альдо из рода Раканов. — Подождите денек-другой, и Люра доставят в Олларию под конвоем собственные генералы. Разумеется, пятна с репутации твоего мужа это не смоет, но... — В манифесте перечислены поддержавшие его офицеры. Верными королю остались только барсинцы Манрика, ритакские драгуны, полк виконта Альт-Вельдера и гарнизон Фебид. Вы понимаете, матушка? Выходит, с подачи Жоана Резервную армию возглавил не просто изменник, а враг, завербовавший уйму сторонников для претендента на престол! Лицо Урсулы раскраснелось, грудь вздымалась под лифом из темно-фиолетовой парчи. Шумно выдохнув, она упала в кресло, схватила с серебряного подноса чашку, из которой пригубила Ивонн, и осушила ее одним махом. — Это, безусловно, достойно всяческих сожалений, — с прохладцей произнесла Элинор. — Но при чем тут девочка? Почему вы назначили ей расплачиваться за чужой просчет? — Расплачиваться? — возмутилась Урсула. — Я приехала напомнить ей о долге перед семьей. Чего только стоило Жоану убедить короля, что дурочка не собиралась его травить, это был замысел подонков Ариго. — Нельзя сказать, что он защищал ее из родственной любви, — вставила Элинор. Она покосилась на Ивонн, но та сидела с отсутствующим видом, будто и не слышала их перебранки. — ...Пора ей показать, что она умеет быть благодарной за чужое добро! Если бы не Жоан, не узнала бы она придворной жизни, не получила бы тех даров, которые сыплются на нее, как из рога изобилия! — Это тухлые рыбьи головы, которыми забрасывают ее карету торговки, что ли? Или все любезности, которыми они приправляют свои подношения? Скабрезные песенки? Карикатуры? — ...Старела бы себе в Эпинэ! — повысила голос Урсула. — Среди навоза и грязи! Никогда ее семья не была бы возведена в герцогское достоинство! Никогда ее отец не получил бы губернаторскую должность! Выскочила бы замуж за какого-то провонявшего чесноком и овцами дворянчика, а сейчас ее ждет венец королевы Талига! Владычество над первой державой в Золотых землях! — То-то я погляжу, Катарина много навладычествовала, — Элинор подхватила Лулу с пола, чтобы унять злость. — Все восемь лет брака не отрывала глаз от пялец, не выпускала из рук четок. А стоило лишь помыслить о другом мужчине — не изменить, просто дать волю мечтам! — как Фердинанд ее уничтожил. Завидная судьба, ничего не скажешь. В гостиную заглянула служанка, доложила, что модистка Олмосс прибыла с помощницами и ждет в покоях госпожи Ивонн. Урсула отпустила ее жестом. Должно быть, это вмешательство позволило ей взять себя в руки, и Элинор она ответила почти спокойно: — Судьба — получше многих. Катарина не понимала, что кому много дано, с того будет многое и спрошено. Для женщины ее ранга недопустима даже мысль об измене. Но все это — бесплодные споры. Ивонн! Девочка крупно вздрогнула. Урсула поднялась из кресла, окинула ее придирчивым взглядом. Увиденное ей не очень-то понравилось, но, оставив замечания при себе, она приказала: — Вставай. — Нет, тетушка. Протест был слаб, как дуновение летнего ветерка, но Урсула взвилась: — Вставай, негодяйка! Кому сказано! Или мне взять в руки хлыст и погнать тебя, как неразумную скотину?! За ухо отволочь?! Небось снова отощала? Мерки придется снимать с тебя, когда у нас каждая минута на счету. Вставай немедленно! Ослица проклятая! А круги-то какие под глазами... Сколько же белил и румян на тебя изведут, чтоб только люди не шарахались? У-у-у, мало тебя пороли в детстве, дрянь! Ну-ка, вставай! Элинор думала, что Ивонн ударится в слезы, но та смотрела на тетку с отупелой покорностью. Похоже, плакать она уже не могла. — Остановись, Урсула. — Не вмешивайтесь, матушка! Ее опекун — Жоан, а не вы, — огрызнулась та, не сводя с Ивонн испепеляющего взгляда. — Не слушаешь? Думаешь, не найду на тебя управы?! Живо встала, а иначе позову лакеев, чтобы вышвырнули тебя, бестолочь, в канаву в одной сорочке! Посмотрим, надолго ли хватит тогда твоего упрямства! Ивонн поднялась. Ее колотило, пальцы дергали кончик черной тесемки на поясе. — Так-то лучше. Отрадно, что в тебе возобладало благоразумие. А теперь улыбнись... — Я больше никогда не смогу улыбаться, тетушка. — Ничего, есть у меня средство и на этот случай. Ну да модистке твои улыбки без надобности. Что стоишь? Или ты разучилась ходить без команды? Пошла! Ивонн сделала шаг, другой, но рядом с Элинор, которая держала на коленях Лулу, остановилась. Посмотрела на собаку глазами, и в лучшие времена не блиставшими светом разума, и пробормотала: — Как жаль, что в тот раз... ничего... не... получилось...