Забытый эдикт

Под бой барабанов двое в белых рубахах, держась за руки, взошли на эшафот, и толпа заволновалась. Старуха в мешковатой накидке выкрикнула: — У-у-у, отравители проклятые! — Еще и мужеложцы! — поддержала ее высоченная торговка. — Собаки! — донеслось издали. — Бедная наша королева! Зеваки подались вперед, точно почуявшие кровь ызарги. Они тянули вверх шеи, оттаптывали ноги соседей, толкали их в спины, так что передние зрители напирали на конвой, и солдатам для острастки пришлось огреть алебардами самых ретивых. Человеческое море неохотно отхлынуло. Бритый наголо молотобоец посадил сынишку себе на плечи, и тот счастливо заерзал, захлопал в ладоши, увидев площадь Занхи с высоты. Дик привстал на цыпочки, чтобы разглядеть лица осужденных, но обзор уже заслонили колпаки, чепцы, шляпы, и ему удалось поймать только промельк светлого — может, рубаху, а может, солнечный луч в волосах. Кто-то засвистел. Женщина выплюнула ореховую скорлупу на воротник пьянчуге, и завязалась драка. Брошенный камень звонко стукнул о доски эшафота. С чердаков и мансард за казнью наблюдали дворяне. Словно портреты, в рамах распахнутых окон белели напудренные лица. Под одним драгоценной звездой сиял орден Королевской Охоты, над другим загибались страусиные перья, третье прятала вуаль. Компания на балконе судебного архива угощалась вином, точно в театре. Наверняка кто-то из этих вельмож, скучающих, пресыщенных, присутствовал и на свадьбе в Ружском дворце, но Дик не боялся, что его узнают. Сверху вся площадь должна казаться замощенной головами, как булыжниками, и его собственная макушка с нахлобученным беретом была лишь невзрачной точкой среди тысяч таких же. Он постарался замаскироваться: оделся попроще, снадобьем из квасцов и чернильных орешков окрасил волосы, одолжил у рэя Коруньи повязку на глаз («Уж очень рост у вас приметный, да и наружность. Ради нашей общей безопасности лучше вам не появляться в городе среди дня», — вот и повод для гордости, кэналлийская свита больше ему не возражала). — Кается! Кается! — пронесся ропот по площади. Дик снова привстал. Напрасно. На казнь явилась поглазеть вся столица с окрестными деревнями. Конечно — не каждый день рубят головы братьям королевы, замыслившим отравить короля! Если бы только графу Ариго и графу Энтрагу удалось задуманное, мир стал бы чище, а Рокэ вернул бы себе свободу, но в Талиге Олларов справедливость спала крепким сном. — Поднимите меня, — приказал Дик негромко. Уэстон и Оксхолл обернулись с одинаковой пришибленностью на лицах. До того как поступить к Дику на службу, оба выезжали из родных поместий разве что пострелять зайцев, и толпа, гвалт, шнырявшие под ногами листовщики вгоняли их в оторопь. Что говорить, Дик и сам робел — прожив в Олларии всю весну и кусочек лета, он ничего не узнал и не увидел, потому что покидал дом Рокэ лишь четыре раза. Первый — в наглухо зашторенной карете, второй... о втором лучше не вспоминать, чтобы зря не бередить душу. Но перед подчиненными следовало держаться уверенно. Дик развел локти в стороны и посмотрел на Оксхолла, а затем на Уэстона. Гвардейцы обхватили его, и Дик оперся о крепкие плечи, чтобы встать на самые мыски, вытянуться, словно жаждущий солнца росток. Вообще-то он не терпел, когда к нему прикасались. Но в давке, после того как его сотню раз толкнули и две сотни раз ощупали, разыскивая свисавший с пояса кошелек, пришлось об этом забыть. На эшафоте Ги Ариго преклонил колени и пригнул остриженную голову, пока толстый олларианец читал из требника. Жалкий король так испугался за свою жалкую жизнь, что не дал ему исповедоваться перед священником его веры! Последняя подлость. Но в Агарисе отмолят все грехи графа. Может, Эсперадор даже причислит его к лику святых, чтобы узурпатор Оллар лопнул от злости. Конечно, оргия в особняке Ариго, на которую попал Дик, не слишком сочеталась с будущей святостью, но мученическая смерть в глазах Создателя должна искупить все прошлые ошибки. Иорам Энтраг побелел и затрясся. Едва не рухнул на доски без чувств, но его подхватили под руки солдаты. — Гляди не напруди в штаны, красавчик, а то все себе отморозишь! — выкрикнула торговка, которая называла братьев мужеложцами. — Да он не успеет! — У таких, как он, иное ценится, Барба! — Что отморозил, в Закате отогреет! Зеваки захохотали, заулюлюкали, наслаждаясь унижением дворянина и Человека Чести. Дика объял гнев, замешанный на жгучем, выедавшим глаза стыде, но отвернуться он не мог. Отдать последние почести двум храбрецам, которые прошли тропой, куда совсем скоро ступит он сам, — его долг. Похоже, Ги Ариго даже на пороге смерти заботился о младшем брате — когда следовало бы повторять отходную молитву, он, коленопреклоненный, потянулся к Иораму, коротко сжал его ладонь и что-то сказал. Вновь забили барабаны. Олларианец попятился, но взгляд его был по-прежнему прикован к требнику, а губы шевелились. Вперед вышел королевский глашатай, развернул свиток с черной и белой печатями, которые болтались на бечевках. Впрочем, все старания прочесть приговор оказались напрасными: слова утонули в реве толпы. Палач в алой маске и алом балахоне подал знак. Ги Ариго склонил голову еще ниже. Иорам Энтраг рванулся из хватки солдат, открыл рот — должно быть, закричал, — но толпа закричала тоже, застонала, завопила тысячей глоток (похожий вопль Дик слышал на стене Барсовых Врат), и сей же миг палач извлек из ножен двуручный меч, красивым, будто отрепетированным движением крутнул его и перерубил шею графу. Кровавая струя стрельнула вверх и тут же опала. По белой рубахе растеклись багровые пятна, но тело не сразу завалилось, словно его придержал кто-то невидимый. Казнь старшего из братьев королевы свершилась. Подручные палача вывели четырех коней, чтобы растерзать мертвеца, как велел закон. ...Короткохвостый жеребец нес Дика сквозь сумерки. Позади трусили Оксхолл и Уэстон, а слева вздыхал разбухший от осенних дождей Данар. Грязный снег и ледок у берега будто сияли изнутри, впитав рассеянный в воздухе свет, его последние проблески. Ветер налетал на голые ивы, серые ветки взмывали и опускались, точно розги на спину нерадивого подмастерья. Звон подков, шелест волн, лай бродячих собак — но в ушах Дика поселился многоголосый рев, а перед глазами стояли лица людей, которых жестокая расправа привела то ли в восторг, то ли в ужас. Дик оставил сестер в Найтоне, чтобы убить Фердинанда Оллара. Думал ли он о последствиях своего поступка тогда? Ни секунды. Но сейчас... о, сейчас тяжесть всего не передуманного навалилась на плечи. Если он зарежет короля, то повторит судьбу братьев Ариго. Погибнет как преступник — под градом насмешек и проклятий, на глазах толпы. Из его перерубленного горла брызнет фонтан крови, его голова покатится, точно пустой горшок. Его разденут, мертвого, не способного ни возразить, ни защититься, и все будут таращиться на его наготу. К его рукам и ногам привяжут веревки, и четверо молодцов одновременно пришпорят коней, чтобы вырвать члены из суставов, а если вдруг он окажется слишком крепок, и животные выбьются из сил, палач возьмется за топор, как мясник... Дик сглотнул подкатившую к горлу желчь. Создатель, лучше бы он не видел и не знал, что его ждет! «По крайней мере, отомщу за себя. Восстановлю фамильную честь. И ни одна!.. Ни одна олларианская дрянь не услышит от меня и слова раскаяния!» Но как же сестры? Как же надорцы, присягнувшие ему? После смерти узурпатора Рокэ станет править от имени принца Карла. Может, он запретит преследовать девочек и гвардейцев Дика по закону, но каково им будет жить с его именем? Именем убийцы короля? Кто возьмет замуж Айри, Ди и Эдит? К кому пойдут служить Оксхолл, Уэстон и все остальные? Да, в число его подельников запишут только семерых, потому что другие десять остались в Найтоне охранять сестер, но все они ему доверились. Неужели лишь ради того, чтобы принять позорную смерть?.. И не падет ли подозрение на Рокэ, что он подстрекал Дика к убийству? Не решат ли под этим предлогом герцог Ноймаринен и принцесса Оллар отстранить его от власти?.. Или он, Дик, просто испугался, вот и возникают в его мозгу доводы, один убедительнее другого, чтобы отступиться? Просто он струсил? Струсил! Нет. Все решено, убийство Оллара — единственный выход, и никто, кроме Дика, на это не осмелится. Он тверд и не свернет со своего пути. Минутная слабость ничего не значит. А Рокэ... Остается надеяться, что Рокэ принесет ему кинжал или яд в тюремную камеру и посидит рядом в последние минуты, чтобы умирать хотя бы не было так стыдно (так страшно, так одиноко). Дик почти ощутил теплые ладони Рокэ на своих плечах, почти услышал мягкий голос, почти увидел успокаивающую улыбку, печальный взгляд. Сердце окутало теплом. В носу защипало, и Дик потер его рукой в перчатке. Когда троица всадников во главе с Диком оставила позади ивовый берег, стемнело окончательно. За воротами загородного дома, куда Рокэ привозил его летом, прохаживался рэй Корунья. Неужели дожидался? На лице великана отразилось облегчение, но он сразу же посуровел. Дик спешился и подбежал к Соне, которой усач Овьедо натирал копыта бальзамом собственного изготовления. — А мы тут спорим, дор, — сказал Корунья. Дик обнял Сону, пряча лицо в шелковистой гриве, и мориска тепло фыркнула ему в висок. Не обиделась на то, что сегодня хозяин променял ее на короткохвостого. — О чем спорите, рэй? — Мы предлагаем капитану Корунье проникнуть в город по одному, по двое, — ответил Ривельяно, наблюдавший за лекарскими манипуляциями Овьедо. — А с лошадьми пусть кто-то останется. Я потом найму баржу, и мы ночью спустимся по реке, чтобы стража решила, будто их из Кэналлоа привезли на продажу. А там уж... соберемся, где велите. — Не нужно вам в город, — возразил Корунья. — Что, если дору герцогу потребуется бежать от королевского гнева? Кто вас выпустит из ворот? Северянам проще затеряться в толпе, чем нашему брату. Да еще и верхом! Вдруг попадетесь на глаза кому не след? — А если мы срочно потребуемся дору герцогу в городе? Кто нас впустит? Кто подаст весточку, что ему нужна помощь? Корунья тяжело вздохнул. Будь его воля, они не ступили бы и шагу южнее Ноймаринен, но после того как Дик отослал с письмом кэналлийцев, которые ему дерзили, последнее слово в отряде всегда оставалось за ним. Он отпустил Сону и медленно повернулся. — Я не собираюсь никуда бежать, рэй. Какая в том польза? — За границей сбережете голову на плечах. — Даже не начинайте. Если я сбегу, то потом не смогу вернуться. Король Оллар хоть и не молод, но вполне здоров, нечего и рассчитывать, что он скоро сойдет в могилу. Я ему в Талиге не нужен. Так зачем же лить воду на его мельницу? — Нельзя исправить только смерть, дор. В остальном же обстоятельства меняются. Сегодня вы и вообразить не способны, какой шанс вам выпадет завтра. У Дика заныло в груди от неодолимого соблазна согласиться. Как разумно говорит Корунья! Как взвешенно! И внутри целый хор поддакивает: «Прислушайся к умному человеку! Спрячься до поры, сейчас Оллар тебе не по зубам, ты против него — что жалкая мошка против облаченного в латы рыцаря. Посмотри на себя». Дик потряс головой. — А если не выпадет? Нет, рэй, сто раз обсуждали ведь. Перестаньте. Мы выехали из Ноймаринен, уговорившись помочь вашему соберано. Разве вы его уже похоронили? — Не похоронил, дор. Но если суд решит, что он виновен в государственной измене, очень мне будет горько знать, что я не исполнил его последнюю волю. Дик промолчал. С крыльца сбежал Энрике, совершенно поправившийся после ранения в развалинах Надорского замка. Он сообщил, что утка готова, и под предлогом ужина все серьезные разговоры угасли. А после настало время опять отправиться в путешествие. Рэй Корунья поставил на скользкие ступени фонарь, и темные воды перечеркнула полоса света. Осколки льда, который разбили палками Алькарес и Ривельяно, наскакивали друг на друга, с шорохом сталкивались, тонули и всплывали, будто играли в чехарду. Холодные звезды, холодное небо, на реке зыбь, ветер пробирает до костей... Дик поежился, пряча подбородок в воротнике плаща. Вот бы рухнуть в постель, где его согреют горячие, обернутые в овчину камни. Вот бы натянуть одеяло на голову и забыться сном — забыть о казни братьев Ариго, — но он не мог сидеть сложа руки, пока Рокэ в тюрьме и неизвестно, когда над ним учинят судилище. Послышался тихий, ритмичный плеск. Из темноты на поверхности Данара соткалась лодка, будто со дна вынырнула черная туша чудовища с плавниками-веслами. Задний гребец правил к ступеням, а тем временем передний привстал со скамьи и накинул швартовочную веревку на колышек. Пахнуло рыбой. Корунья поднял фонарь, чтобы осветить их. — Добрые господа, — проскрипел старик с носа лодки, — если это за вас мне заплатили утречком, то полезайте, милости прошу. — За нас, — отозвался Дик. — Милости прошу, милости прошу. Осторожно, не промочите ноги, ночь нынче зябкая. Первым через бортик переступил Корунья. Лодка под ним просела, закачалась, но гребцы хранили спокойствие, и Дик рассудил, что перевернуться им не грозит. Забрался в лодку сам, прикрыл низ лица платком, чтобы не вдыхать рыбную вонь от снастей. Неловко плюхнулся на скамью рядом с Коруньей. Тот захлопнул створки фонаря, и стало совсем темно. Мерцали звезды, луна то показывала из-за облаков свой бледный бок, то пряталась, по реке бежала блестящая рябь, но глаза пока не привыкли к скудному свету. — Куда надобно добрым господам? — спросил старик. — К Аббатскому мосту, — велел Корунья. — По течению быстро прибудем, и часа не пройдет. Можете не тревожиться, добрые господа, Хэнсон не зря ест свой хлеб. Оставшуюся плату... — ...Получишь на месте, — перебил Корунья. На его поясе многообещающе звякнула сталь, и лодочник, очевидно, счел это предупреждением. Они с помощником налегли на весла и в пути больше не произнесли ни слова. На воде стало еще холоднее. Дик сгорбился, придвинулся ближе к Корунье, чтобы укрыться за его мощной фигурой от ветра. Все ли он предусмотрел? Не допустил ли оплошности, которая разоблачит его перед королевскими шпионами? Как будто нет. Но кто скажет наверняка? ...От Найтона до Кольца Эрнани они гнали во весь дух, ни перед кем не объясняясь. Но за Ритакой отряду пришлось разделиться. От внимания Эрвина Литенкетте, попутчика и нового друга Дика, не ускользнуло, как дотошно драгуны, патрулировавшие окрестности, допрашивали кэналлийцев. «Кто ваш офицер? Зачем направляетесь в Олларию? Кто вас вооружил? Где подорожная?» — любопытствовал пожилой теньент с пшеничными усиками. Ответов у Дика не было. Во всяком случае, ответов, какие умиротворили бы этого служаку. Под прицелом серо-зеленых глаз бергера мысли путались, язык деревенел и не желал выдавать мало-мальски правдоподобную ложь. К счастью, Эрвин знал полковника Райнштайнера, которому подчинялись драгуны. Знал он и командира разъезда. Только под честное слово Эрвина «Стрелки возвращаются в Тронко к генералу Дьегаррону», подкрепленное именем его отца, герцога Ноймаринен, патруль их пропустил. Напоследок теньент посоветовал обогнуть столицу: «А иначе проблем не оберетесь». Так и получилось, что Дик и семеро надорских гвардейцев примкнули к свите Эрвина Литенкетте, а рэй Корунья повел земляков другой дорогой, петляя среди сонных деревень и заснеженных пастбищ. В Ритаке на постоялом дворе Дик украдкой прислушивался к болтовне путников. Создатель!.. Чего только люди не городили за чашей сидра! Нелепица, что орда диких шадов, эпинский сброд и саграннские горцы идут на столицу освобождать Рокэ, была еще далеко не самой абсурдной. Внутри закипала ярость, когда ничтожества радовались падению всесильного герцога. Но Дик молчал и стискивал под столом кулаки. Молчал он, и когда пара купцов в полный голос потешалась над их браком, хотя от бешенства перед глазами плясали белые точки, а зубы ныли, так сильно он сжимал челюсти. Уэстон, Джейвс и Пинксей, не сговариваясь, подсели к острякам, угостили тинтой, а после — за дверями, под вывеской с петухом и винной бочкой — пересчитали им все кости, как подобает проучать чернь. Дик не поблагодарил гвардейцев, да они и не ждали от него благодарности, довольные уже своей победой. Но в ту ночь он засыпал с осознанием, что его люди считают нанесенные ему обиды собственными. Это было ново и приятно. Молва превратила подданных Рокэ в исчадья Заката, способных отнять у сироты корку хлеба и обесчестить дочь на глазах отца. Не могло быть и речи, чтобы въехать в столицу с такой свитой. Потому, посовещавшись с рэем Коруньей перед воротами Роз, Дик отправил кэналлийцев на загородную виллу (зимой в тех краях было совсем безлюдно), а сам, никем не узнанный, последовал за Эрвином Литенкетте в резиденцию герцогов Ноймаринен. Он проник в Олларию, мог идти, куда вздумается, и от этого на душе сделалось тягостно и вместе с тем отчаянно легко. Еще до казни братьев Ариго, которую назначили на полдень, Дик с Оксхоллом и Уэстоном прогарцевали по улице Мимоз и поглазели на стражников, карауливших особняк Алва. За кем они наблюдают, если Рокэ уже схвачен? За слугами? За курьерами? Разрубленный Змей! Поговорить бы с Хуаном, выяснить, что, кошки побери, здесь происходит и почему простой люд взъелся на кэналлийцев. Ладно бы их ненавидели в Надоре, где они усмиряли восстание в девяносто третьем. Но в столице? Ни с того, ни с сего? За раздумьями Дик не заметил, как их маленькая кавалькада добралась до церкви Святой Мартины. Старая, возведенная еще до Франциска Бастарда и его ублюдочной ереси, она с равным успехом могла служить и олларианцам, и эсператистам. Дик накрыл ладонью ключицы под слоями одежды. Он носил бы эсперу, если бы шесть лет назад отец разбил королевские войска... Но на шее висел только родовой знак. Пальцы нащупали выпуклость, и Дик оцепенел, пораженный внезапной догадкой. В мозгу будто вспыхнуло воспоминание: «Вчера вы показали тайный проход, ведущий из вашего кабинета в лабораторию. Есть ли что-то подобное в моих комнатах?» «Да. Механизм открывается шпилькой. Вот такой...» На ладони Рокэ сиял серебряный кружок с завитком Ветра. Наследство древних Борраска, медальон, хранивший тепло его тела. Под сорочкой Дик носил точно такой же, но с усеченным треугольником Скал. Он выдернул на морозный воздух цепь грубого плетения, чтобы убедиться — медальон с ним, это не обман чувств. И шпилька-отмычка — по-прежнему в петлях на обратной стороне, не потерялась! Она отпирала тайный ход за зеркалом в гардеробной Дика, и куда вел этот ход — неизвестно. Почему было не прогуляться по нему хотя бы разок, балда? Сейчас понимал бы, где он оканчивается! А вдруг... вдруг там просто ниша? Глухая комната, чтобы прятать самые опасные бумаги и опасных гостей? Или коридор в другую часть особняка? Нет. Чутье подсказывало Дику, что тайником или секретной лестницей замысел архитектора не ограничился. Когда ты строишь столичную резиденцию для рода Алва, которых ненавидит, самое меньшее, половина талигойского дворянства, без туннеля, чтобы незаметно покинуть дом, не обойтись. Если он прав — а Дик не сомневался, что прав, — способ связаться с Хуаном существовал. Но кто мог знать о туннеле? Кто, кроме хозяина дома? Его самые доверенные слуги. Рэй Корунья — точно. Дик настолько убедился в непогрешимости своих умозаключений, что нанял лодку еще до разговора с Коруньей. К счастью, тот и правда знал, где оканчивается тайный ход. И велел лодочнику плыть именно туда.