Забытый эдикт

— Как вы себя чувствуете? — спросил Робер. — Куда лучше, чем в ночь нашей прошлой встречи, герцог. Вынужден извиниться, что принимаю вас, лежа в постели. Иной после этих слов улыбнулся бы, чтобы сгладить неловкость, но Ойген Райнштайнер оставался холоден и отстранен. Он вложил перо между страниц «Хроники четырех последних Раканов», аккуратно закрыл книгу и приподнялся на подушках. — Бросьте эти церемонии, барон. Я просто навещаю старого знакомого, а не даю аудиенцию в Гербовой зале. Но Райнштайнер продолжал, будто ничего не слыша: — Вас есть с чем поздравить. Крики ликования, которые достигли моего лазарета, свидетельствуют о том, что вы разбили силы Пуэна без существенных потерь. — Верно, барон. — А прирост палаточного лагеря свидетельствует о том, что вы объединились с генералом Понси и отныне имеете в своем подчинении вдвое больше солдат. — Верно, барон, — Робер фыркнул. — Вы удобный собеседник. Мне и открывать рта не нужно — вам заранее известно все, что я хочу сказать. — Обычно люди находят это раздражающим, — сообщил Райнштайнер. — Но вы еще можете дополнить картину моих догадок недостающими штрихами. Ему отвели небольшую, но светлую комнату в Арсенальной башне. Из узких окон виднелись казармы, площадка, где тренировались гвардейцы, и кузница. Наверное, не лучший выбор для раненого, которому прописан покой и сон... Но Робер рассудил, что, если бы Райнштайнеру всерьез мешали лязг железа и окрики Эридье, Жозина велела бы переселить гостя в место потише, а раз он остается здесь, то жалоб у него нет. Может, для Райнштайнера звон боевых шпаг — как соловьиные трели для романтичных натур? Робер сел на сундук, постаравшись не задеть склянки с лекарствами, и вяло произнес: — Мы как следует украсили тополя в Ариго и Эр-Сабве на Излом. — То есть перевешали повстанцев? — Райнштайнер не ужасался, просто любопытствовал. — Я слышал, пособники Агиррэ были с миром отпущены восвояси. Почему вы сочли банду Пуэна не достойной милосердия? Из груди вырвался тяжелый вздох. Как объяснить разницу между рекрутами Агиррэ и скотами на двух ногах, лишь формально подчинявшимися Пуэну? Одни — полубольные, полуголодные; у других рожи раскраснелись от краденного вина, а на грязных пальцах поблескивали снятые с мертвецов кольца. Одни не разорили даже деревню у крепостной стены; другие жили от налета до налета, пристрастившись к чужому горю и вседозволенности. — Собака, попробовавшая человечины, всегда будет смотреть на тебя волком, — ответил Робер. — А с волками разговор короткий — заряд дроби промеж глаз. Впрочем, Шарли и Гаржиака нам удалось взять живьем... будет теперь у Агиррэ компания в казематах. Райнштайнер кивнул. Принял к сведению. — Я не могу не спросить о вестях из столицы. Вы уже вступили в переговоры с уполномоченными короны? — Я отправил посланцев к маршалу Люра больше двух недель назад, когда мы встали лагерем у Горуа, — пожал плечами Робер. — То ли с ними что-то случилось в дороге, то ли Люра не смеет отвечать без инструкций от короля, но никаких условий мне пока не выдвинули. — Следовательно, вопрос вашего помилования тоже еще не решен? — Я даже не знаю, упоминал ли герцог Алва мое имя на Высоком Совете. Да и о нем самом, по правде, ходят тревожные слухи. Гонец из Тронко передал, что его лишили всех должностей и заточили в Багерлее, но стоит ли этому верить?.. Райнштайнер помрачнел. Его веки чуть опустились, взгляд стал тяжелым, устремился в пустоту, точно он размышлял о чем-то неприятном. — Что вы предпримете дальше, герцог? — Дам отдых солдатам, — Робер потер виски. — Хотя бы недолгий. А потом, видимо, выступлю на Марипоз. Маршал Дорак посоветовал мне после всех побед в Эпинэ сдаться королю, чтобы выглядело так, будто я не отвоевал свой титул, а получил из его рук. Жест в своем роде красивый, я склонен на него согласиться. — Ваша покорность определенно найдет одобрение в столице, — сказал Райнштайнер. — Королю Фердинанду нравится, когда ему напоминают, что все в Талиге подчинено его власти. Наш маркграф — совсем простак по сравнению с ним. Райнштайнера уже не донимала рана, но он был слишком слаб, чтобы спуститься к праздничному ужину, о котором распорядилась Жозина. Робер посидел с ним, сколько требовала вежливость, и оставил в обществе древних правителей и хронистов. Лишь в галерее между Арсенальной и Южной башнями Робер понял, почему замок кажется ему переменившимся — уютным и обжитым, как в детстве. На стены вернулись портреты и гобелены. Он шел, а справа от него разворачивалось «Алатское сватовство» — тетраптих, на котором Рене Эпинэ и Лусия Альмейда выдавали единственную дочь замуж за чернокудрого витязя. Мастер вдохновлялся легендой о возлюбленной солнца: на первом полотне мать и служанки оплакивали девушку, а сама она мечтательно перебирала коралловое монисто, на втором отец в алых «закатных» одеждах скрещивал мечи с золотым, как полдень, женихом, на третьем тот протягивал невесте руки, а на четвертом пара мчалась к костру, чтобы перепрыгнуть через огонь. Матильда рассказывала, в Алате так справляют все свадьбы... Как она? Как Альдо? Он уже узнал, кто мешает гоганам в Эпинэ? Стал ли думать хуже о бывшем друге? Или хуже уже некуда... Если бы не Жозина, Робер погряз бы в самоедстве. Она жестом отослала управляющего и повернулась к нему. Просияла лицом. — Прости, мы едва перемолвились словом, когда я приехал, — начал Робер. — Мне было довольно увидеть, что мой сын жив и здоров. Остальное вполне способно подождать, пока он освежится с дороги. Тем более срочных новостей у нас нет: третьего дня пришел обоз от Валмона и зятьев Рафиано, я отослала им благодарственные письма. Она тронула связку ключей на поясе. Уже не та состарившаяся прежде срока женщина, которая бежала к Роберу через двор. Нет, седина и морщины никуда не девались, но теперь глаза Жозины светились спокойным достоинством, спина распрямилась, а поступь стала уверенной и твердой. Она наконец была хозяйкой в собственном доме, и эта роль ей нравилась. Они бок о бок двинулись по лестнице вниз. — Наша гостья не доставила тебе хлопот? — Сперва девочке было не по себе, ведь Амалия с детьми приходилась ей родней, — ответила Жозина. — Но, к счастью, у нее легкий нрав, и она быстро забывает плохое. — Ты ведь не поселила ее в... — Робер едва не оступился, вообразив, что дочка Колиньяра спит там, где был задушен ее маленький кузен или зарезана маленькая кузина. — Нет, разумеется, — Жозина обернулась с нижней ступени. — Я нашла ей комнаты, в которых не происходило ничего ужасного. Покои, подготовленные для Леоны Салина. При жизни эра Гийома никто не смел туда входить, но теперь запрет снят. А баронесса Горуа была столь любезна, что взялась за шитье вместе с моими служанками, и они подогнали ей по фигуре старые платья Ивонн Маран. — Значит, она уже освоилась у нас? Робер поравнялся с матерью на площадке, откуда веером расходились коридоры. Она рассеянно погладила бронзовую молнию под скобой для факела, остановила на Робере долгий внимательный взгляд. — Освоилась... — она странно усмехнулась. — Конечно, пример твоего дяди Марана говорит не в пользу того, чтобы мы снова связывали себя брачным обетом с Колиньярами, да и сама девочка еще слишком юна для замужества, но если она тебе по сердцу и ты собираешься просить ее руки, я не скажу и слова против. Робер ошарашенно моргнул. Он набрал воздуха, еще не зная, что возразит («Мы же обсуждали мою женитьбу, зачем опять, мама?!»), но Жозина его опередила: — Ужин подадут в Большой столовой через четверть часа. Мне нужно переодеться, Ро. Будь добр, развлеки пока свою гостью. Она шевельнула юбками, обозначая реверанс, развернулась и оставила его в одиночестве. Робер привалился к стене. Жозина слишком боится, это понятно. Потеряв мужа и трех сыновей, она хочет любой ценой сохранить последнее дитя от своей крови, последнюю ветвь на фамильном древе Эпинэ, над которым судьба без устали заносит топор. Как любящий садовник, она хлопочет вокруг жалкого ростка, чтобы он окреп, дал побеги, уронил семена в почву и приумножился. И сколько бы Робер ни объяснял, что подло вешать на шею ни в чем не повинной девушке его проблемы, Жозина этого не поймет. Вернее, откажется понимать. Потому что для нее увидеть продолжение себя и своего рода во внуках сейчас важнее всего. Спорить бессмысленно, нужно унять ее страх, но как? В гостиной играли на лютне. Робер толкнул дверь с накладкой-иноходцем, и та бесшумно приоткрылась. В его памяти Анна-Рената запечатлелась большеглазой дикаркой, которую он за руку вывел из горящей усадьбы Горуа. Наверное, тогда он видел в ней Мэллит: смелую и верную, обманчиво хрупкую, проворную, как зверек; «франимского виноторговца» в широкополой шляпе и башмаках с загнутыми носами. Теперь же перед Робером предстала настоящая герцогиня (хотя, по его скромному мнению, мужской костюм с чужого плеча шел ей куда больше, чем розовое платье в бантах). Сколько бы Люди Чести ни презирали сторонников Франциска Бастарда — четырехсот лет хватит, чтобы обтесать даже камень в чистом поле, что уж говорить о Колиньярах, роднившихся со знатнейшими семействами Талига. Робер наблюдал, как Анна-Рената, переживая что-то внутри себя, то вскидывает подбородок, то по-птичьи склоняет голову и касается струн тонкими пальцами. Задумчивость на ее лице сменялась скоротечной печалью, будто на солнце набегало белое облако, а потом все опять прояснялось — голос лютни становился звонче и выше, Анна-Рената улыбалась, жмурилась, и на ее щеках возникали задорные ямочки. Любоваться бы и любоваться, но, как назло, баронесса Горуа обронила наперсток, ойкнула, и Робера обнаружили. — Рада видеть вас в добром здравии, герцог! Баронесса отложила пяльцы, принялась сгребать в корзинку разложенные на подоле мотки разноцветных ниток, чтобы поприветствовать его как должно. Засуетились Камила Нуньос и Нанси — камеристка, которая сопровождала свою молодую хозяйку из Эр-Сабве. Робер остановил их: — Сидите. Я тоже рад узнать, что с вами все благополучно. Анна-Рената оборвала мелодию, распахнула глаза... по-прежнему огромные, жгуче-черные. Из головы не шли слова Жозины. «Если она тебе по сердцу», — полно, да в сердце ли дело? Он вдвое старше ее, он непрощенный мятежник, «продажный агарисский пес», как выразился старик Понси. Он не имеет права даже думать о ней. А кровь? Родословная от Астрапа? Много ли от них толку, когда жизнь висит на волоске? В груди вдруг стало стесненно и жарко, Робер разозлился на себя. Все-таки он безнадежный дурак, если вообще размышляет об этом. — Простите, я вас не заметила, — сказала Анна-Рената. — Ничего страшного, герцогиня, — порог гостиной пришлось переступить. — Вы чудесно играете. Мешать было бы непозволительной дерзостью с моей стороны. Анна-Рената, смутившись, спряталась за грифом лютни, но потом снова посмотрела на него. — Хорошо ли вас приняли в моем доме? — спросил Робер. — Может, вы испытываете в чем-то нужду? — Ваша матушка маркиза была со мной весьма учтива. Мне не на что жаловаться. Единственное, о чем я тоскую, это верховые прогулки и охота. Робер вообразил Анну-Ренату в черном костюме на Карбо. Как она, раскрасневшаяся, мчит сквозь лес, ветки цепляются за ее волосы, выдергивают пряди из прически, но она лишь нетерпеливо, по-жеребячьи встряхивает головой и заправляет их за уши, а впереди заливается свора. Да, пожалуй, выстрелить в незнакомца, который обнаружил твое укрытие в погребе, могла только заядлая охотница! — К сожалению, пока это слишком опасно, герцогиня. — Да? — она недоверчиво подняла брови. — А я слышала, что разбойников в окрестностях вашего замка нет. — Сегодня их нет, а завтра появятся как из-под земли. Я не могу рисковать вами, герцогиня. Анна-Рената обиженно поджала губы, и Робер чуть не рассмеялся, поймав себя на желании угодить ей во что бы то ни стало. — Даже не просите, — сказал он мягко. — Вы не представляете, на какие зверства я насмотрелся. Оставайтесь за стенами. Не потому что вы моя пленница — клянусь, я верну вас родителям, как только мне удастся с ними связаться, — а потому что здесь вы под моей защитой. Я правда боюсь, что с вами что-то случится. — Хорошо, — ответила она и склонилась к лютне. Робер опустился в свободное кресло у камина. Баронесса Горуа и две служанки продолжали вышивать, нарочито безразличные ко всему услышанному. Анна-Рената сурово покосилась на Робера, будто говоря: «Я сыграю для вас, только посмейте прозевать хотя бы ноту!». Он улыбнулся: «Слово чести, не прозеваю». И лишь убедившись, что ее безмолвное повеление принято, она коснулась струн.