Забытый эдикт

Все, чего хотелось Оскару, это пить до полного отупения. Симон Люра и его неразлучный дружок Тересио Кавиолли, заполучив подпись под манифестом, надолго забыли об Оскаре. Каждый день они инспектировали — то стрельбы, то маневры пикинеров, то склады с провизией, — и стоило рыжему купчишке окинуть что-то неодобрительным взглядом, поцокать языком, как его карманный маршал бросался ликвидировать огрех, едва ли не виляя хвостом. Временами у Оскара чесались кулаки при виде того, как унижается дворянин (плевать, что худородный), вдобавок военный, еще и в высоком чине. Но он молчал — и мысленно благодарил судьбу, что его самого пока миновала расплата за откровенное нежелание предавать короля. Скрепя сердце, Оскар даже признавал, что деятельность Кавиолли приносит пользу. Сперва по его указке выгнали маркитантов, у которых теньенты и капитаны заливались тинтой по самые брови. Следом снесли фургончик шлюх. Потом пропустили через строй со шпицрутенами караульных, нагло храпевших на посту, и их сменщики впредь не смыкали глаз. В завершение Люра велел Эндрю Ноксу, своему офицеру для особых поручений, набрать отряды, которые отлавливали бы дезертиров, а улов вздергивали возле плаца. С тех пор вороний грай вокруг виселиц не утихал. Разумеется, люди, привыкшие к вольнице, возмущались новыми порядками, но все они понимали, что Люра применяет обычные дисциплинарные меры, ничего сверх. Какая ирония — наконец-то взять на вооружение устав талигойской армии, после того как отрекся от присяги Талигу. Не раз и не два Оскар прикидывал, как бы удрать из Марипоз. Вот бы увести с собой целый полк: развернуть знамена и выступить на Олларию под бой барабанов. Тогда ищейки Нокса не посмели бы даже тявкнуть им вслед, а организовать полноценный перехват Люра просто не успел бы. Тогда в Олларии Оскара, доказавшего свою полезность, простили бы без канители. Но ни с кем из полковников он не сошелся так близко, чтобы безбоязненно предложить побег. Никто не казался ему достаточно надежным. Он знал: если поделится своими планами с неправильным человеком, Люра убьет его. Чай, не велика птица, чтобы держать как заложника. Вот бы сюда верных варастийцев... Увы, они остались на зимних квартирах у Тронко, в распоряжении Савиньяка и Дьегаррона, а сам Оскар маялся, генерал без подчиненных, после того как его разведчиков отдали Халлорану. Оскара останавливал и другой страх. Он опасался, что, сбеги он один, в Олларии его, несмотря на все клятвы верности, будет ждать трибунал и казнь. Он не исполнил повеления короля. Разосланные им отряды не нашли на просторах Эпинэ Рокэ Алву, не передали ему приказ сдаться. А подпись Оскара, как ни крути, красовалась под злосчастным манифестом, где Люра объявлял, что они присягают Альдо Ракану. И сколько ни оправдывайся, ни один уважающий себя государь такого не спустит просто за красивые глаза. Потому Оскар медлил, уповая на чудо. И промедлил себе на беду. До Марипоз добралась молва, что Арнольд Манрик, который отказался даже слушать агентов Кавиолли, оставил Барсину. Это не было паническим бегством — его солдаты, соблюдая порядок как на марше, направились в столицу, дабы усилить ее гарнизон. «Король и граф Килеан-ур-Ломбах готовятся к обороне, — думал Оскар с облегчением, — может, Люра и расшибет лоб, штурмуя Олларию». А сам Люра и его рыжий дружок тем временем беспокоились не на шутку. Иноземные обозы с провизией и порохом затерялись где-то в Эпинэ, когда их собственные припасы подходили к концу. Как удобно, что рядом лежал беззащитный городок... Должно быть, именно так решили эти двое. Как удобно... Ведь командир, которого желательно замазать невинной кровью, чтобы не ерепенился, у них тоже был под рукой. Оскар отказался разграбить Барсину. Ему пригрозили разжалованием в рядовые: «Вы можете считать это незаконным, но уж я позабочусь, чтобы сержанты устроили вам Закат на земле, Феншо-Тримэйн». Оскар собирался увести отряд по столичному тракту, а там будь что будет. Люра словно прочел его мысли и выделил «личную охрану» из агарийских наемников, которым было велено следить за ним бдительно, как за наложницей морисского шада и в случае чего — стрелять на поражение. Наверное, человек безукоризненно нравственный охотнее пустил бы себе пулю в висок, чем запятнал честь и мундир, но Оскар умел договариваться с совестью, когда нужно. Он согласился. Возглавил вылазку — она стала ширмой, чтобы оруженосец Марти опрометью отвез послание брату. И теперь чувствовал себя грязным снаружи и изнутри. Первыми их почуяли барсинские псы, затем ночь огласилась криками и выстрелами. Солдаты Пикмаля — числом семь сотен — лавиной хлынули на сонные улочки. Они врывались в лавки, выносили бочонки вина, круги сыра, головы сахара и мешки с мукой, сгружали трофеи на отнятые телеги. Кое-кто утолял голод и жажду прямо в сугробе. Лавочники, бледные, в нелепых ночных сорочках и колпаках, могли лишь причитать да заламывать руки, видя как грабители в черно-белых мундирах отнимают все кровно нажитое. «Мы будем жаловаться его величеству!» — вопил коротышка с цепью гильдейского старшины на плечах, пока его не успокоила пуля. Те, кому не досталось торгашей, выламывали ворота и двери в обыкновенных домах, сворачивали шеи курам и кроликам, выводили лошадей из стойл, хватали девушек. Они визжали и отбивались — к счастью, охотников до плотской любви было немного, и капитаны быстро объяснили всем, что не затем их послал сюда господин маршал. За час до рассвета из ратуши притащили несгораемый ящик с городской казной, и полк Пикмаля, отягощенный чужим добром, двинулся в обратный путь. В Марипоз возвращался и Оскар — он ничем не командовал, только стоял истуканом возле телег, в окружении агарийцев, но солдаты и младшие офицеры салютовали ему, и он чувствовал, что этот эпизод станет надгробным камнем на могиле его воинской карьеры. Когда начнется суд по делу о предательстве Резервной армии, он будет первым обвиняемым. Хотя бы потому что его преступление не оспоришь. Болото. Настоящее болото... Ступишь одной ногой — и поминай как звали. Почему было не сбежать раньше? Почему?! Эр-При же выкрутился, хотя ему пришлось куда сложнее. Оскар думал, что добытчиков у ворот лагеря встретит Люра собственной персоной, но тому было недосуг. В расположение Резервной армии явились гости. Непростые гости — судя по платью и лошадям. Рыжий купец на муле — до того представительный, что рядом с ним Кавиолли просто мерк. Братья в коричневых камзолах с узором из дубовых листьев. А позади вечные прихлебатели — публика помельче и победнее. Кавалькаду возглавлял молодой всадник, чью шляпу украшали перо страуса и лазуритовая пряжка, а на кирасе кляксой расползлась четырехглавая тварь из хроник. Белоногий рысак под его седлом красиво изгибал шею, принюхиваясь к новым запахам. Всадник небрежно накрутил поводья на руку, заправил за ухо светлый локон и отпустил шутку — слов Оскар не слышал, зато видел, как Люра угодливо улыбается, а дворяне из свиты незнакомца смеются. Кто они? Какие-то недоумки-эпинцы, кошки бы их драли?.. Нет, южнее Кольца Эрнани «дубовых» гербов не сыскать. Ай, да какая разница! До боли стиснув челюсти, Оскар толкнул надзиравшего за ним агарийца и чеканным шагом направился к домику, где квартировали офицеры. Дверь апартаментов ему открыл Марти Давенпорт, заслоняя не столь уж широкой грудью камердинера Тоби, пока тот спешно сгребал в мешочек колоду карт. Оскар не жаловал тонто и вьехаррон (как все голодранцы, кому было нечего поставить на кон), но на сей раз воздержался от замечаний. Потопал у порога, стряхивая с сапог снег. — Эр Оскар! — Ты вернулся, — констатировал он. — Караульные не цеплялись? — Нет, — Марти вытянулся в струнку. — Я ответил, как мы и договаривались на случай, если я прибуду раньше вас. — Хорошо. На стенах — ковры с алыми и бирюзовыми птахами, в углу — позолоченная жаровня. На память о Кагетской кампании остался лишь хлам, да и его скоро растащат. Вручив Тоби заснеженные плащ и шляпу, Оскар прошел к окну, сел, и устланное барсовой шкурой кресло под ним издало печальное «кр-р-рак». Он потянулся за кувшином паршивого местного вина (тот был полон, значит, тайком ни оруженосец, ни слуга не угощались), налил полбокала и выпил. Марти ждал вопросов, стоя на вытяжку, будто кол проглотил. Смешливый, пышущий здоровьем в Варасте, сейчас он заметно спал с лица: побледнел, обзавелся тенями у глаз и щетиной на подбородке. Чему удивляться, если тебя, не дав отдохнуть после долгой дороги, сразу отправляют с поручением. Тоби выскочил, чтобы похлопотать о завтраке. Едва дверь за ним затворилась, Оскар посмотрел на оруженосца выжидающе: — Ну, говори. — Я виделся с братом, — выпалил Марти. — Письмо передал. И на словах, как вы распорядились, — тоже. — И что? — Чарли с вашим письмом прямо к его величеству пошел. Мне велел ждать в кордегардии. Вернулся сам не свой... — Марти поежился. — Сказал, чтобы я вам ответил: король не нуждается в услугах предателя. Пусть, мол, не надеется смягчить свою участь. Его величество уже послал приказ новому маршалу Южной армии графу Лэкдеми, чтобы разобрался с нами. На плечи и спину будто обрушился свод небесный, голова закачалась на ослабевшей шее, а в груди кольнуло от новости, что желанный чин отдали другому. Оскар налил себе еще. Выпил медленнее. Что же, получается, все планы удрать с самого начала были пустышкой. Ему некуда деваться от Люра. Некуда... Фердинанд Оллар не принимает раскаявшихся изменников. Как же это прискорбно, Леворукий побери. (Почему было не сбежать раньше? Почему. Эр-При же выбрался из своей западни.) Марти не двигался с места, смотрел, как Оскар пьет — без удовольствия, угрюмо, точно человек, у которого в жизни больше ничего не осталось. Да так оно, в сущности, и было. Ничего, кроме хлама и сожалений о вчерашнем дне. — Спасибо, — произнес Оскар через силу. — Надо было твоему брату не пускать тебя обратно. Марти вскинулся возразить, но сник, когда от него отмахнулись. Забился в свой угол и только зыркал оттуда, провожая взглядом каждый следующий бокал. К военному совету, который Люра созвал после обеда, Оскар уже порядком набрался. Он твердо стоял на ногах, связно говорил, хотя и забывал о том, что именно сказал, уже через мгновенье, но внутри него плескалось кислое, как вино, равнодушие. В этом море утонули мысли о будущем — безрадостные, холодные мысли. Утонула неприязнь к предателям-сослуживцам, и теперь он мог, не чинясь, расхохотаться над пошлым куплетом и хлопнуть по плечу полковника Уэлда, который его напевал. В Резервной армии привыкли, что Оскар «важничает будто кардинал». Сперва в кругу офицеров его встретили тишиной и удивленными перемигиваниями, но потом веселье возобновилось — а может, Оскар просто перестал замечать то, что не совпадало с его настроением. Справа люди перекрикивали друг друга: — Сам Ракан!.. — Ну-ну, поглядим, что за птичка! — Бойцовый петух или робкий голубок! Слева беседовали спокойнее: — Ох, хоть бы мы с ним выдвинулись уже куда-нибудь. Тошно изо дня в день на одни и те же березки смотреть. — А куда спешить? Мне и здесь хорошо. — Если б я никуда не спешил, я бы у мамашиной юбки сидел, после того как Дорак нас со службы вышвырнул. Как гнилую репу! Кто вообще позволил этому чернопузому решать судьбу ветерана, бравшего Гельбе? В приемной словно бы стало светлее — гость, который сменил кирасу на одеяние из золотой парчи, прошествовал вдоль стены, чтобы занять место во главе стола. Позади него гвалт стихал, будто за... Альдо Раканом?.. разлетался шлейф молчания. Офицеры в едином порыве поднялись. Все повернулись к нему, все готовы были ему внимать, яркому, обаятельному, одухотворенному; фантасмагории, а не человеку из плоти и крови. Его оценивали. Колеблющиеся смотрели и находили сплошные достоинства, чтобы оправдать перед собой рискованный выбор. Убежденные перебежчики радовались, что не прогадали. И Ракан это чувствовал. Он остановился у кресла, где обычно восседал Люра, положил руку поверх спинки и широко улыбнулся, разрешая собой полюбоваться. Голубые, полные триумфа глаза оглядели сборище тепло и приветливо. — Господа, — начал Ракан твердо, — все вы знаете, кто я, и я желал бы познакомиться с каждым из вас. Это наименьшее, чем я могу отплатить за вашу смелость. Франциск Бастард щедро наградил тех, кто первым встал под черно-белые знамена. Его ближайшие сторонники получили земли и титулы, высшие придворные чины и прекраснейших дам королевства. Клянусь вам, господа, со мной вы поймете, что законнорожденные Раканы тоже умеют быть благодарными! Речь встретили довольными выкриками, и пуще всех усердствовали молодчики из свиты Ракана — точно клакеры в театре. Оскар присоединил голос к соседским, чтобы не выделяться, хотя чувства в духоте затуманились, а обещанные награды совершенно не будили воображения. Вино наконец взяло свое, и под хмельным гнетом Оскар отяжелел. Мысли замедлились, стали простыми: «Вот бы сесть», «Вот бы лечь», «Ну когда ж ты заткнешься?». Он следил, как губы Ракана шевелятся, выпуская наружу звуки, но вникал в сказанное с пятого на десятое. Как они смыкаются и размыкаются, по временам обнажая край белых зубов. Почему было не сбежать раньше? Почему?.. Ведь Эр-При... Столица... Южная армия... — Ваше величество! — Нет-нет, господин маршал, пока вы говорите только с принцем. Величеством я стану, когда отвоюю корону предков, и ни днем раньше. — Ваша скромность делает вам честь, мой принц. Однако я не сильно опережаю события, обращаясь к вам, как к королю. Позвольте мне объявить во всеуслышание, каким войском мы располагаем. Глаза Оскара слипались от выпитого, но сквозь пелену он уловил, что Ракан на мгновение склонил свою красивую белокурую голову, соглашаясь. — Здесь, в лагерях под Марипоз, за вас готовы сражаться шестнадцать тысяч человек — это семь пехотных полков и шесть кавалерийских. Все в достаточной степени экипированы, прошли должное обучение, только и ждут, когда им прикажут «В атаку!». Есть и пушки — десяток крупных осадных орудий и полторы дюжины мелких. На нашей стороне гарнизоны Мергана, Болы и Эр-Афор — их численность три, четыре и две тысячи соответственно. Мы знаем, что оборонительные сооружения столицы не восстановить. Ваша армия не встретит сопротивления, мой принц, из надежных источников мне известно, что подчиненные графа Килеан-ур-Ломбаха не горят желанием проливать кровь за короля, которому обязаны голодом. Довольно одного слова — и уже завтра мы двинемся в путь, чтобы швырнуть Оллара в грязь, где ему самое место, и усадить на трон достойного государя. Эпинэ уже за нас! Последний возглас задержался в мозгу Оскара. Он поднял голову, распахнул глаза и больно ущипнул себя за запястье, чтобы отогнать дрему. Эпинэ... Столица... Лэкдеми и Южная армия... Эпинэ. — Нет, — громко сказал Оскар. Все взгляды мгновенно скрестились на нем. Лица офицеров отражали нерешительность — похоже, будущий поход на Олларию их не особенно вдохновлял. Ракан изучал Оскара с видом милостивого божества, которое на денек снизошло до смертных. Люра медленно повернул голову, словно считал его недостойным малейшего усилия со своей стороны, и буркнул: — Вы что-то хотели сказать, Феншо-Тримэйн? — Да он же пьян, выведите его освежиться, — вполголоса заметил полковник Уэлд. — Хочу, господин маршал, — произнес Оскар как можно непринужденнее. — Я считаю своим долгом предупредить его высочество об опасности. Эпинэ не за нас, потому что там... — закатные твари, только бы не запутаться, — там... действует молодой герцог, бывший маркиз Эр-При. Он призвал к порядку все мятежные графства, и... может ударить нам в спину, когда мы будем наиболее уязвимы. Глаза Ракана, не успев перестроиться, еще излучали дружелюбие, а на скулах уже взбугрились желваки. Улыбка стала напряженной. — Вздор! — рявкнул Люра. — Не верите слову офицера и дворянина? — Оскар выхватил из кармана листок, с которым не расставался. — Так взгляните на письмо! Он бросил бумагу через весь стол. Вопиющее отсутствие манер... Впрочем, пьяным многое прощается. Листок поймал капитан Лалворт и, замявшись, с поклоном подал Ракану. Но тот отшатнулся от него, как от ядовитой змеи. — Я не прикоснусь к письму предателя! — в благозвучном голосе принца слышалась ярость. — Никогда! Капитан смутился, протянул бумагу Люра. Тот взял ее без возражений. — Робер Эпинэ, которого вы, господин Феншо-Тримэйн, называете «молодым герцогом», нанес мне тягчайшую обиду, — говорил Ракан, пока Люра читал. — Он проник ко мне в дом, втерся в доверие, ел за одним столом со мной и ее высочеством Матильдой Алатской, называл меня другом, а потом переметнулся на сторону узурпатора! Он не достоин носить титул Повелителя Молний, не достоин считаться Человеком Чести! Мерзавец! Продажная душа! — Откуда у вас это письмо, Феншо-Тримэйн? — строго спросил Люра. — Мне привезли его разведчики из рейда, господин маршал. Когда я еще ими командовал. — И вы до сих пор не удосужились доложить мне о нем? Ладно... С вами я еще разберусь, — Люра повернулся к Ракану. — Нам нечего бояться этого предателя, мой принц. В его распоряжении только четыре полка кэналлийцев. Они не представляют для нас угрозы. — Беспамятный... Забыл, из-за кого его отец и братья лежат в могилах... — губы Ракана искривила брезгливость. — Господин маршал, мы должны проучить его. Наказать, чтобы все увидели, как я плачу отступникам. — Но, мой принц... столица! — Разве не вы говорили, что ее оборонительные сооружения невозможно восстановить? Что голод ослабляет боевой дух защитников? Столица никуда от нас не денется. В отличие от предателя, которому не впервой скрываться от законной кары. — Не денется, не денется, — загудели вокруг. Оскар огляделся. Разумеется, они не ожидают встретить в Эпинэ сильного врага, вот и рвутся туда. — Но, мой принц, — Люра растерянно заозирался, ища кого-то, кто вразумит Ракана, но Тересио Кавиолли рядом не было. — Мой принц... Ракан лучезарно улыбнулся тем, кто поддержал его затею, но на Люра перевел суровый взгляд: — Вы сами назвали меня своим принцем. Будьте добры мне повиноваться.