Забытый эдикт

— Вы арестованы по приказу его величества, — отчеканил Арнольд Манрик. — Ваше оружие, герцог. Под ребрами заходилось сердце. Щеки горели, лоб взмок, морозный воздух обжигал горло, а обратно вырывался клубами пара, как у пущенной в карьер лошади. Рокэ с усилием разжал пальцы, и шпага упала на забрызганный кровью снег. Затем уронил кинжал. Он не увидел — скорее почувствовал быстрый замах — и отступил, чтобы кулак солдата утонул в складках плаща, а не врезался в тело. — Но-но! — прикрикнул Манрик. Солдат скривился и неохотно вернулся в кольцо, ощетинившееся мушкетами вокруг Рокэ. Все в нем были до предела напряжены: мышцы подрагивают, глаза сощурены, челюсти сжаты, ноги расставлены, чтобы получше упереться для выстрела. Точь-в-точь псы, которым лишь запрет егеря мешает накинуться на загнанного зверя. — Не судите строго этого малого, — сказал Рокэ со светской улыбкой, но голос его срывался, а дыхание частило. — Он мстил мне за убитого друга... как мог. Вы должны понимать его чувства, полковник. Тот бросил неприязненный взгляд из-под густых бровей. Резец Создателя, облагородивший черты Леонарда Манрика и Коломбы Хейл, наградил Арнольда мясистым носом, массивным лбом, квадратным подбородком, будто в его обличье воплотился рубака и головорез, который четыреста лет назад получил дворянство из рук Франциска. И этот-то человек считал, что Рокэ убил на дуэли его искалеченного пытками брата (к слову, искалеченного — тоже по вине Рокэ), довел отца до сердечного приступа, а еще цинично прирезал птенчика-теньента Джаспера Куртиса в трактирной драке и уполовинил его отряд. Если не везет — так уж не везет по-крупному... — Устав есть устав, — буркнул Манрик. — Еще оружие, герцог! Или вы хотите сказать, что весь ваш арсенал состоит из двух зубочисток? Рокэ фыркнул. — Пистолеты валяются за постаментом. Один — у кустов, где окончил земной путь маркиз Салина. Второй — кажется, рядом с тремя покойниками, у полуразрушенной арки. Все мои ножи отыщутся в телах поверженных противников, и только если вы, полковник, не сочтете оружием булавку, скрепляющую шейный платок, мне больше нечего вам отдать. — Вынужден поверить вам на слово. Манрик кивнул ближнему солдату, и тот поднял шпагу с кинжалом, обтер от крови. — Его величество желает, чтобы вы добрались до Олларии в целости и сохранности. Вам нужна помощь лекаря, герцог? — Нет, благодарю. Никому из ваших вояк не удалось меня достать. — Значит, они хорошо исполнили мое распоряжение, — Манрик скользнул взглядом по монастырской стене со свежими щербинами от пуль и скомандовал: — Возвращаемся. Обратный путь через развалины оказался короток. Всполошенные пальбой вороны голосили, чертя в небе зигзаги. На снегу замерзали багряные пятна; там, где дрались люди, спотыкаясь и шаркая подметками, проглядывала черная грязь, камни или стебли травы. Раненые стонали и бранились — Рокэ замедлил шаг в надежде обнаружить своих спутников, но, увы, осторожничая с ним, солдатня не пощадила его свиту. По крайней мере, можно утешать себя тем, что в допросные Багерлее гвардейцы не попадут. Мертвецы лежали вповалку: кто раскинул ноги и руки в стороны, будто желал покрепче ухватиться за землю, прежде чем душа отлетит в неизвестность, кто скорчился, притянув колени к груди, кто таращился вверх остекленевшими глазами. Рокэ подвели к лошади — не к буланому жеребцу, на котором он выехал из Рафиана, а к беззубой кляче, давно позабывшей, что такое «галоп». Манрик с сомнением оглядел своего арестанта. — Пообещаете не глупить? Иначе мне придется связать вам руки и самому править вашей лошадью. — Глупить? — Рокэ усмехнулся. — Плохо же вы обо мне думаете. В обществе столь почтенной дамы можно вести себя исключительно благонравно. Другого обращения она не выдержит. Манрика это успокоило, но не до конца: он велел подчиненным окружить Рокэ двойной цепью и не спускать глаз на дороге, а если он попытается бежать, без колебаний стрелять в животное. Четверо солдат остались отваживать падальщиков и мародеров от бездыханных тел, пока не прибудут похоронные телеги. Все прочие направились к Барсине по старому тракту, мимо огородов и садов, которые при Раканах принадлежали ордену Славы, а нынче числились собственностью короны. Ветер нагнал облака, и на процессию посыпался мелкий колючий снег. Манрик надвинул на лоб шляпу. Солдаты укутались в плащи, подняли повыше суконные воротники. И лишь Рокэ не стал прятаться от непогоды — он смотрел, как расплываются далекие тополя за белой пеленой, вдыхал воздух свободы, который был свеж и мучительно сладок. В барсинских казармах ему отвели комнатушку с узкой лежанкой и окном, на котором предварительно заколотили ставни. Стены источали холод, в углу чернело пятно плесени. Видимо, он попал на гауптвахту. Конура конурой — впрочем, кельи в Лаик не сильно просторнее и сырости там ничуть не меньше. — Если у вас есть просьбы, герцог, я готов их выполнить, — сообщил Манрик. — Конечно, в пределах разумного. — Не отказался бы от горячей воды, бритвы и чистой сорочки. Вряд ли тюремщики в Олларии станут заботиться о моих телесных нуждах. — Передам ваши пожелания слугам. — Буду весьма признателен, полковник. Манрик вышел, дверь закрылась, и сквозь зарешеченное окошечко под потолком донеслось бряцание ключей. На посту у гауптвахты встал часовой с фонарем. Его коротко проинструктировали, как обращаться с арестантом, и Манрик, печатая шаг словно на параде, удалился. Рокэ остался один, в тишине и сумраке. Сел на скрипнувшую лежанку, сгорбился, упершись локтями в колени, свесил голову — поза побежденного, сломленного человека. Он никому не позволил бы увидеть себя таким, но сейчас в темных углах не шуршали даже крысы, а значит, бравировать было не перед кем. Из окошка в двери падала полоса тускло-желтого света, прутья делили ее на равные доли. Рокэ различал мыски своих сапог, щель между плитами пола, соломинку, грязный след каблука... Если бы только это помогало отвлечься. Без топота лошадей и людских разговоров нечему было заглушить назойливый голос в ушах. Без облачной дымки, которая крупой осыпалась на лицо и ладони, нечему было рассеять его меланхолию. Какое чувство испытал бы соберано Алваро, обнаружив своего наследника в тюрьме? Гнев? Брезгливость? Удовлетворение от того, что оправдались его худшие прогнозы? Сожаление, что не придушил младшего сына еще в колыбели и не призвал править Кэналлоа внука, рожденного от Инес и нар-шада? Рокэ никогда не мог похвастать, что понимает отца. Они едва ли говорили по душам. Константами его юности стали «Рамон подавал большие надежды», «Будь жив Рубен», «И в подметки Карлосу не годишься». Слишком мелок, чтобы удостоиться ненависти или любви. Тень талантливых братьев. О, сколько обид нанесла ему отцовская холодность!.. Это было, и это прошло, как проходит любая печаль. Соберано Алваро умер, не переписав завещания, будто и в могилу унес убежденность, что сыновей, заслуживавших герцогскую корону, у него не осталось. Но укол не достиг цели. Присягнув Вольфгангу фок Варзов, Рокэ приобрел эра, который сделался для него важнее и дороже родного отца. Ко взаимному облегчению старик воссоединился с Рамоном, Рубеном и Карлосом в усыпальнице дворца Алвасете. А Рокэ? Рокэ слишком любил жизнь, чтобы смолоду себя хоронить. Вырвавшись из-под пяты соберано Алваро, он полюбил ее с удвоенным, утроенным пылом и благодарно принимал каждый ее дар, будь то ночь с цветочницей, пьянка или дуэль. Конечно, враги научили его осторожности. Но даже тогда, после бойни на Винной улице, он не утратил вкуса к удовольствиям. Не утратил юношеской слепоты. Может, отец не так уж и ошибался на его счет? Сколько лет он не замечал ненависти короля — не желал ее замечать! — и вот закономерный финал истории. Может, братья на его месте справились бы лучше? Перехитрили бы Фердинанда? Раньше забили бы тревогу, раньше начали бы готовиться к войне. Не принесли бы кровной клятвы, твари побери. А что он? Потрепыхался. Повоображал себя великим интриганом. И хватит с него. Вдруг вспомнился вечер в Тронко: жар разожженного камина, золотые блики на драпировках, а еще то, каким умиротворяюще тяжелым был Ричард на его коленях, каким теплым, каким родным. Руки сами дернулись обнять его покрепче, но поймали пустоту. Рокэ беззвучно рассмеялся. Как же мало нужно телу, чтобы обмануться. Он запрокинул голову, стараясь воскресить пережитое во всех подробностях. От волос Ричарда пахло дымом и холодным ветром. Рокэ зарылся в них носом, прижался лбом, наслаждаясь тем, как мягко они касаются зажмуренных век. Кожа на шее Ричарда была нежна и солона под губами, а в аккуратное розовое ухо так и хотелось шепнуть какую-нибудь до предела искреннюю чушь. «Я ни на что не годный герцог, — кажется, вырвалось у него тогда. — Отец правильно не хотел видеть меня своим наследником, я уже пустил по ветру все его влияние и зашел бы дальше, если бы взамен от меня просто отвязались». Ричард растерялся — понятно, не таких признаний ждут наедине, но чем уж богаты... Изменилась бы судьба Ричарда, если бы герцогом Алва стал совершенно другой человек? Разбили бы Рамон, Рубен или Карлос силы Эгмонта в Ренквахе? Как распорядился бы каждый из троих мальчишкой, переданным в его полную власть? Кто знает... Зато они наверняка преуспели бы в продолжении рода — деле, где сам Рокэ потерпел полное фиаско. Перед мысленным взором замелькали лица. Лихорадочно блестят глаза Диего, напряженно улыбается Бланка — все, чтобы обеспечить будущее их сыну Луису Альберто. «Тебе-то Четверо и такого не даровали». Задымленная таверна, белобрысые дети мал мала меньше жмутся к юбкам матери. Брюзга Лансар отвешивает затрещину своему (оплаченному изумрудом) отпрыску. Принц Карл — в маленьком мундире, с игрушечной шпагой — марширует перед Фердинандом по дворцовому парку. Все они, предавшие Рокэ, оставят на свете живую память о себе, а он — нет. Только ворох бессмысленных реляций, мишуру никому не нужных побед, политую кровью землю и калек, которые просят у церквей милостыню. Имея прорву возможностей, что, в сущности, хорошего он совершил на своем веку? Уж лучше б и дальше писал сонеты про одинокого ворона — от них никому не было бы вреда, а торговцы бумагой даже выручили бы пару лишних суанов. Леворукий и все его кошки! Тоска того и гляди заест. Невыносимо хотелось сбежать от внутренних демонов, но как? Рассчитывать, что Манрик отыщет для своего узника корзину «Черной крови», женщину или гитару, было бы слишком самонадеянно. Заточение тем и сводит с ума, что в четырех стенах некуда спрятаться от себя. Мысли Рокэ и дальше текли бы в этом русле, но за дверью послышались шаги. Часовой что-то спросил у новоприбывших, те ответили, и в замке дважды провернулся ключ. В комнатушке стало светло и шумно. Солдаты принесли жаровню, лохань с горячей водой, купальные принадлежности, лампу и седельные сумки — не чьи попало, а его собственные. — Брадобрей прибудет через полчаса, ваша светлость, — предупредил молодой капрал, прежде чем уйти. Рокэ вывернул содержимое сумок на лежанку. В них явно похозяйничали: штаны, чулки и сорочки были сложены по-другому, гребень лежал на дне, а не сверху. Искали документы? Или кинжал? А заодно прихватили кошелек, где хранились деньги на дорожные расходы, — видимо, чтобы узник не подкупил стражу. Вполне разумно. Вряд ли это был примитивный грабеж. Если Рокэ вернули именно его вещи, значит, их досматривали по всем правилам, а не потрошили наугад, и занимался этим точно не случайный мародер. Сам Манрик? Возможно. Он ведь арестовал государственного преступника и наверняка не упустит из виду ничего, что касается его персоны. Дальнейшая ревизия показала, что пропала еще склянка с лиловой солью от мигреней. Решили, будто внутри яд? Отнять его у человека, очутившегося на пороге тюрьмы, тоже вполне разумно. Зато ему оставили письмо Ричарда. Зачем? Взгляд скользнул по аккуратно выведенным строкам — изученным до последней точки, до последнего завитка. Рука Ричарда дрогнула лишь на «Я очень скучаю», будто он, боясь собственных чувств, добавлял постскриптум с зажмуренными глазами. Как похоже на него... Рокэ улыбнулся и бросил письмо в жаровню, на сыпанувшие искрами угли. К счастью, Ричард далеко от королевских ищеек, и Корунья поможет ему спрятаться от жерновов правосудия. Второе письмо нашлось после купания — когда, поеживаясь от холода, Рокэ растер плечи жестким полотенцем и взял с лежанки свежую рубашку. Он увидел под ней сложенный вчетверо листок без печати. Замер в удивлении, но прежде чем развернуть, закончил одеваться. Годы в Торке доходчиво объяснили, что согреться, после того как по собственной глупости продрогнешь до костей, не так-то легко. Почерк Лионеля Рокэ узнал сразу, хоть тот и писал левой рукой из соображений безопасности. Послание содержало несколько безликих фраз: «Помогу, если это будет в моих силах», «Берегите себя», «Опасайтесь ареста». Как жаль, что воспользоваться помощью уже не придется. Но кто переложил его в седельную сумку из кармана Рауля Винтенойи, где оно было во время утренней стычки? Закатные твари! Неужели Манрик? Только у него имелась такая возможность: он точно завладел всеми вещами убитых, он смог бы понять, кого предупреждали об аресте, он (наверное) не усмотрел в обтекаемых формулировках Лионеля ничего подозрительного и взял на себя ответственность за передачу письма, потому что занимал самый высокий пост в барсинском гарнизоне. Только он, больше некому. Но — как и с письмом Ричарда — зачем? Почему Манрик не изъял обе бумаги, не отослал дознавателям в Олларию как свидетельство... чего-нибудь? Рокэ еще раз проглядел послание Лионеля. Нет, в нем точно не было ничего компрометирующего для адресата, только для отправителя, который явно сочувствует государственному изменнику, но поди докажи, чья рука это писала. И что же тогда остается? Жест обыкновенной порядочности? Хорошо бы так. Пусть у Арнольда Манрика имелись к Рокэ личные счеты, он отчего-то решил их не сводить. Король не похвалит его за мягкосердечие. И, дабы не создавать ему лишних проблем, Рокэ бросил второе письмо поверх первого — уже истлевшего в пепел.