Забытый эдикт

Ночь Рокэ провел под плащом и сырым одеялом, слыша сквозь сон, как воет ветер в щелях между ставен, а утром за ним явились — заковать в кандалы. Верный знак, что дольше держать его у себя Манрик не намерен. Так оно и вышло: после кузницы стражи не вернули его под замок, а повели к распахнутой настежь калитке. — Какой эскорт... И все ради одного меня? Со спины вполне пристойного полумориска (видно, из личной конюшни Манрика) Рокэ наблюдал за тем, как на поле перед казармами выстраиваются солдаты рота за ротой. Полоскались полковые знамена, лица людей румянил мороз, приблудные псы с лаем гонялись друг за другом, пока поварята перетаскивали на телеги котелки и вязанки дров. Нет, чтобы доставить в Олларию единственного узника, сколь бы опасным он ни казался, не стали бы снаряжать такой караван. Больше похоже на передислокацию. Но куда усылали вполне боеспособный полк, защищавший Барсину от мятежников из Эпинэ? И зачем? И кто нынче в Талиге исполняет обязанности Первого маршала? Вопросы, вопросы... — При всем моем почтении, герцог, я не уполномочен посвящать цивильных особ в военные тайны, — проворчал Манрик. Цивильных особ! Это не должно было задевать, но Рокэ ощутил, как внутри вспыхнул и погас алый огонек злости. Он воевал, сколько себя помнил, а Фердинанд росчерком пера лишил его прошлого. Летом кавалерия домчала бы до столицы за день, зимой, когда солнце садится раньше, — за полтора, но у смешанного барсинского полка путь отнял четыре перехода. Все это время с Рокэ обращались, будто со свечой на пороховом складе: не сводили глаз, не выпускали (поводьев его лошади) из рук и при первой же возможности прятали за дверями и засовами. Манрик ни единым словом не обмолвился о письмах и держался с ним грубовато, но уважительно. Рокэ, отвечая любезностью на любезность, не препятствовал стражам исполнять их долг. Под Креша, в трех хорнах от ворот Лилий, их встретила рота королевских гвардейцев, а командовал ею Иоганн-Йозеф Мевен. — Прекрасная погода, виконт, — заметил Рокэ, обозревая березовую рощицу, которая сияла в снежном серебре и солнечном золоте. — Волей-неволей жалеешь, что не родился художником. Вы никогда не мечтали покинуть службу, чтобы посвятить себя этому достойному ремеслу? — Не мечтал, герцог, — ответил Мевен сухо. — Жаль... Мой друг Савиньяк — большой ценитель живописи. Правда, он предпочитает портреты, а не пейзажи. Говорит, когда за кисть берется подлинный талант, на холст переносится не роскошное платье, а душа человека, и, лишь раз увидев картину, можно проникнуть в тайные помыслы и страсти того, кто на ней изображен. К слову, я полагал, что меня препроводит в Багерлее именно он. — Мои полгода службы еще не истекли, — Мевен отвел взгляд, его лицо посуровело. Пожалуй, отсюда ждать помощи не стоит. Но с другой стороны — как помогло бы Рокэ, если бы Лионель узнал, что он пойман? — Сожалею, но у нас нет времени на отвлеченные беседы. Прошу в карету, герцог. — Что же, с моей стороны будет невежливо задерживать вас. Все в Рокэ застыло от противления — захотелось напоследок вобрать побольше света и воздуха, — но он совладал с собой. Схватился за гриву Манриковой лошади, отчего звякнула цепь кандалов, спрыгнул на снег и подошел к черной колымаге с зарешеченными окнами. В такой Леонард уехал из Тронко навстречу свободе, а теперь его ни о чем не подозревавший брат увидит, как она увезет Рокэ в тюрьму. Внутри ожидали двое великанов в мундирах с вышитым на плече псом — эмблемой служителей Багерлее. От обоих разило пивом и луком, а носы их были ломаны-переломаны, как у старых кулачных бойцов. Стоило Рокэ сесть напротив, здоровяк с черными усиками поймал его цепь и набросил на крюк под потолком. Безотчетно Рокэ отшатнулся, цепь натянулась, и кандалы вонзились острыми краями в запястья. — Что это означает... сударь. — Приказ коменданта Форже. Ваши сила и ловкость хорошо известны в Олларии, господин герцог. Велено лишить вас всех возможностей к бегству. Пока левый надзиратель говорил, правый запирал замки на окованных железом дверцах и задергивал шторы на окнах. А покончив с этим, сел рядом с Рокэ, чтобы лучше его контролировать. «Я сдался, а значит, не побегу», — мог бы возразить Рокэ, но к чему спорить? Унижаться перед тюремщиками и выпрашивать для себя послабления он не станет. Как бы сейчас пригодились перчатки... Черноусый надзиратель просигналил вознице особым стуком, тот щелкнул хлыстом, и карета тронулась. Снаружи донеслись команды Мевена и далекий, едва различимый бой барабанов. Похоже, Манрик и барсинский полк тоже направлялись в столицу. Дорога до Олларии показалась Рокэ бесконечной. Он вынужден был держать руки поднятыми, чтобы кандалы не впивались в кожу, — задача как будто простая, но если нужно просидеть так час, два, три, когда нельзя и на миг перевести дух? Первой пришла дрожь, точно у заправского пьяницы или старика, который не может донести ложку до рта. Кисти быстро отнялись, потеряли чувствительность, предплечья закололо иголочками. Вскоре заломило спину и шею. Чтобы руки не повисли мертвыми плетями, приходилось прилагать все больше и больше усилий. Вдобавок не имевшая рессор карета тряслась, как проклятая, на каждой обледенелой кочке Рокэ подбрасывало вверх, за этим следовало падение, цепь неизбежно натягивалась, и тяжелые железные браслеты оставляли ссадины, которые наслаивались одна на другую. От запястий до подмышек простреливала боль. Разумеется, она была ерундовой... Но он поклялся стерпеть все со скучающим лицом, чтобы тюремщики не возомнили о себе многого, а это требовало сосредоточенности. Когда конвой миновал заставу у ворот Лилий и под крики «Р-расступись!», «Постор-ронись!» влился на улицу Святой Милисенты, напряженные мышцы свело судорогой, хотя Рокэ никогда не жаловался на телесную слабость. В карете стало сумрачно — четырех- и пятиэтажные дома городской бедноты заслоняли клонившееся к западу солнце. Зажгут тюремщики фонарь или нет? Вдруг, воспользовавшись темнотой, арестант растворится струйкой дыма, будто джинн-пустынник из Багряных земель? Вопрос отпал сам собой: улица оказалась короткой, вскоре они выехали на открытое пространство, и колеса загрохотали иначе, а в окно ударил апельсиновый свет. Возница закричал: «Тпру! Тпру!». Снаружи раздался голос Мевена — он коротко переговорил с дежурным офицером, затем послышался скрип, лязг и скрежет. Это пришли в действие механизмы опускавшие мост через ров и поднимавшие решетку, повернулись на петлях крепостные ворота. Наконец копыта лошадей процокали по дощатому настилу, карета остановилась во дворе, и цепь сняли с крюка. Рокэ опустил руки медленно — будто мог с легкостью продержать их поднятыми хоть до рассвета. Не стал разминать кисти, чтобы в них поскорее вернулась жизнь. Пока надзиратели отпирали дверцы, он наслаждался болезненно-щекотным покалыванием в пальцах и теплом прихлынувшей к ладоням крови. Лишь когда черноусый здоровяк вышел, а его напарник отвернулся — Рокэ неловко подернул манжеты, чтобы скрыть наливавшиеся краснотой следы вокруг запястий. На висках его подсыхала испарина. Прежде он не посещал Багерлее, но несколько раз проезжал в тени ее башен, направляясь в ведомство супрема. Этот замок, помнивший еще Октавия Доброго и его отнюдь не доброго брата Рамиро, казался мрачным даже под снежным покрывалом на закате ясного дня. Ржавые решетки, черный мох на камнях, загаженные птицами подоконники и карнизы, следы копоти, зеленые от старости пушки... И тысячи растворенных в воздухе стонов, отчаяние тех, кого заперли здесь навсегда, безумие замученных узников. Рокэ обвел взглядом этаж за этажом, бойницу за бойницей, гадая, какие именно апартаменты ему отведут. А впрочем, все равно. Свою тюрьму он носит в себе — незримую, неощутимую, но сковывавшую по рукам и ногам, — и нет никакой надежды, что он когда-нибудь из нее выберется. «Пожелает ли Фердинанд увидеть меня в кандалах? Поглумиться над тем, что я полностью в его власти? Еще год назад я сказал бы, что это для него слишком мелко, но теперь — разве я теперь могу что-то с уверенностью о нем говорить?..» Дверь комендантского дома распахнулась, на расчищенную дорожку выскочил крепыш в мундире с золотым галуном. Он на ходу утирал рот и отряхивал с живота крошки — должно быть, только-только оторвался от ужина. Смешной. Нелепый. Судя по морщинкам у губ, хохотун и душа-человек. Но наружность обманчива: ведь если он служит в главной тюрьме королевства и имеет столь цветущий вид, значит, толстокожести ему не занимать. — Господин капитан гвардии!.. — Господин комендант, — отозвался Мевен, — я имею честь сопровождать герцога Алва, которого арестовали по обвинению в государственной измене. Есть ли у вас инструкции на его счет? — Да, — комендант никак не мог отдышаться. — Есть... Есть... Все готово, пусть господин капитан гвардии не тревожится. — Тогда вверяю его вашей ответственности. Долг призывает меня как можно скорее отчитаться перед его величеством. — Передайте ему от меня наилучшие пожелания, виконт, — произнес Рокэ. Мевен смерил его странным взглядом, склонился в полупоклоне, а затем принял из рук гвардейца поводья коня и вскочил в седло. Подчиненная ему рота, выстроившись попарно, покинула Багерлее. Комендант отдал приказ, и мост поднялся, решетка упала, ворота со скрежетом повернулись на петлях, смыкаясь за спиной Рокэ. — Добро пожаловать, ваша светлость! Барон Форже, ветеран Малой войны в Северной Придде, к вашим услугам, — провозгласил комендант, кланяясь. — Да... Зима нынче урожайная выдалась на знатных узников. Сроду такого не было, чтобы моими постояльцами были одновременно и королева, и герцог Кэналлоа. Королева? Рокэ усмехнулся. Неужели Фердинанд нашел доказательства их несуществующей связи, и судить его, вопреки всему, что нагородили глашатаи, будут за прелюбодеяние с Катариной? Если вообще будут. Может, их обоих тихо уморят, чтобы о позоре Фердинанда не раззвонили от Гайифы до Норуэга. Других наследников, кроме Карла, у него нет, но чего будет стоить репутация принца, если Катарину на суде признают неверной женой? — Рад знакомству, барон. Насколько вообще уместна радость в подобных обстоятельствах. Они углубились в серый лабиринт флигелей и башен, лестниц и пристроек — за четыреста лет крепость разрослась, как муравейник. Не потому что год от года заключенных становилось больше. Собственно тюрьмой Багерлее была лишь при Октавии и Рамиро. Позднее, когда перевелись недовольные новой властью, Фердинанд Игрок устроил здесь монетный двор, не пропадать же зря толстым стенам. В Двадцатилетнюю Карл Юбочник повелел хранить в своей надежнейшей твердыне королевские драгоценности, а Людовик Упрямец перенес часть городского арсенала. Это потребовало лучшей охраны, дополнительных казарм, площадок, где стражи будут упражняться, домиков для обслуги, складов, причалов, лодочных сараев... Багерлее превратилась в «город в городе», который они сейчас пересекали весьма извилистым маршрутом. Пальцы Рокэ начали зябнуть на морозе, при каждом шаге цепь качалась, ударялась о бедро, кандалы терлись о свежие ранки. Впереди, бряцая ключами, семенил комендант, позади сопели переломанными носами здоровяки из кареты. Хоть бы никто не додумался, что за Рокэ нужен неусыпный присмотр и не поселил этих типов вместе с ним. Подобная компания была бы воистину отвратительна. Они вышли к церквушке и маленькому кладбищу, которое ограждали валуны высотой по колено Рокэ. Из-за бастионов на могилы падало солнце, в его свете вспыхивали сосульки на надгробиях с семиконечными звездами. Часовые расступились, пропуская коменданта к крыльцу со стесанными ступенями, по сторонам которого громоздились сугробы и торчали чахлые кустики. Он отпер навесной замок, потянул на себя железную дверь. — Голубиная башня. Прошу, ваша светлость. Прежде чем шагнуть в ледяную, пропитанную сыростью тьму, Рокэ вскинул голову. Голубиная башня не зря получила свое имя: ее верхнее окно, расположенное под самой крышей, не было ничем забрано, а промежутков между ржавыми прутьями хватало, чтобы внутрь могли проникнуть птицы, чем они, похоже, и пользовались, прячась от дождя и ветра. Что же, по крайней мере, он не сойдет с ума в тишине. Рокэ выделили каземат на третьем этаже — прямо под обиталищем голубей, чье утробное воркование заполняло комнату, как стократно усиленный шум прибоя. Внутри было пусто. Только в углу каменный пол тонким слоем устилала солома. Остановившись на пороге, Рокэ усмехнулся. — Вынужден напомнить вам... барон, что я — родич короля, а еще правитель герцогства, которое добровольно присоединилось к Талигу и имеет право в любой момент от него отложиться. Вы считаете, эти покои достойны меня принять? Под его взглядом комендант побагровел, глубоко посаженные глаза раздраженно сощурились. — Так предписано содержать государственных преступников, ваша светлость. Я уточнял у господина обер-прокурора, не будет ли особых распоряжений, но он велел обращаться с вами согласно закону. Рокэ продолжал смотреть на коменданта. Тому сделалось неуютно, он затоптался, покосился на тюремщиков, которые застыли у винтовой лестницы молчаливыми тенями, будто прикидывал, не велеть ли им, чтобы запихнули строптивого арестанта в каземат силком. А ведь он вполне может так поступить. Даже не король, которому Рокэ сам присягнул, а толстяк-комендант может приказать, чтобы его избили — не до смерти конечно, так, для порядка. Или сотворили чего похуже, чтобы запомнил: все его титулы и привилегии остались по ту сторону тюремных ворот. Жгучая, как тюрегвизе, ярость зародилась где-то под ребрами и разбежалась по жилам с ударом сердца. Нет, не сегодня на него надели ошейник, но сегодня до удушья натянули поводок, чтобы знал свое место. — В таком случае, — медленно произнес Рокэ, — пошлите кого-нибудь в мой дом на улице Мимоз. Мне нужны слуги, приличная постель и приличная еда. — Это запрещено, ваша светлость. — Что вы имеете в виду, барон? Мой отец шесть лет служил супремом у его величества. Я прекрасно знаю: если заключенный в состоянии заплатить за свои прихоти, ему доставят хоть дюжину шлюх из «Цветника Шарлотт», не говоря о прочем. Закон в этом отношении на диво снисходителен. — Если речь не идет об измене, ваша светлость. Государственным преступникам запрещено сноситься с внешним миром, чтобы они не предупредили сообщников, которые пока остаются на свободе. Я сожалею, ваша светлость, но вы должны войти в камеру, а я должен запереть вас. Комендант указал через порог. Первым порывом Рокэ было схватить его руку и выломать из локтевого сустава, чтобы не смел!.. не смел... Но он, разумеется, этому порыву не поддался. Впервые в жизни он был так бесправен, впервые задыхался от бессилия и понимал, что ничем не может себе помочь. В мозгу вспыхнуло безумное: выхватить у толстяка пистолет из-за пояса, застрелить одного надзирателя, и пока второй, оглушенный, пытается сообразить, что случилось, проломить ему висок рукояткой, а дальше — опрометью вниз по лестнице. Толстяк вряд ли угонится за ним со своей одышкой. Любой ценой он вырвется из Багерлее и проникнет в Ружский дворец, убьет Фердинанда, а потом себя — чтобы не терпеть унижений. Больше никогда. Ни от кого. Не терпеть унижений. Но пистолет может быть не заряжен. Выстрел неизбежно насторожит часовых. Через стену и ров не перебраться в цепях. Бешеному псу, на которого сразу начнут облаву, не найти тайный ход в королевские покои. Любой удар со стороны Рокэ даст тюремщикам повод распустить руки. Любой брошенный в пустоту приказ явственнее покажет им, что они хозяева положения. Остается только подчиняться обстоятельствам, которые от него не зависят, и держать лицо. Рокэ отвернулся от коменданта и переступил через порог. Его каблуки выбивали из камня звонкое эхо, дыхание оседало влагой на коже. Сверху не смолкали голуби. У окна, где этажом выше в камеру заносило снег и дождь, раствор размыло, и в потолке образовалась трещина, сквозь которую он, кроме воркования, слышал хлопки крыльев и царапанье когтей. Живот свело от голода. Скоро наступит ночь, станет еще холоднее, а у Рокэ, чтобы согреться, была лишь его одежда. Он должен придумать, как распорядиться ею, чтобы подольше сохранить тепло.