Забытый эдикт

За ним явились, чтобы проводить на допрос, через день и две ночи. Подобного Рокэ и ожидал: со стороны короля глупо было бы не воспользоваться шансом сбить с него спесь, подержав в холоде и неизвестности. Во всяком случае, сам Рокэ на его месте обязательно воспользовался бы таким шансом. Солнце проникало в зал через арочные окна, подсвечивало рой пылинок, конторки, чернильницы, перочинные ножи и стопки белоснежной бумаги. За конторками, на сквозняке, поеживались секретари — слезящиеся глаза и распухшие носы делали их похожими, точно братья. В стороне перелистывал записи седой дознаватель. Встав на четвереньки, какой-то канцелярист ворошил поленья кочергой. Рядом с этими невзрачными пичужками Жоан-Эразм Колиньяр в собольих мехах, ярко-зеленом камзоле и бриллиантовых подвесках выглядел подлинно по-королевски, точно так же и его устланное подушками кресло смотрелось троном рядом с табуретами судейской братии. — Не угодно ли шадди, господин обер-прокурор? — спросил канцелярист заискивающе. — Может, вина с пряностями? Бисквитов из пекарни на углу?.. — Нет, — Колиньяр вытянул ноги в сафьяновых сапогах к каминной решетке. — Герцог Алва, здравствуйте. Допросная была велика. Умом Рокэ понимал, что столь просторное помещение не протопить одним камином, но все равно первое, что он ощутил, ступив внутрь, — это тепло. Волшебное. Прекрасное. Коварное и размягчающее волю. В нем тело мгновенно ослабело, налилось сонливостью, а веки отяжелели. Измождение навалилось свинцовым плащом сразу, как отпала нужда разгонять кровь по жилам, чтобы не околеть. Наверное, расчет был на то, что после холодного каземата узником будет руководить только отчаянное желание согреться, и ради лишней минутки у огня он смирит свой нрав. Верный расчет, твари побери... Но Колиньяру придется разочароваться. Подавив зевок, Рокэ пересек зал и сел на табурет против дознавателя, а двое здоровяков, памятные по путешествию в карете, молча застыли за его спиной. Цепь звякнула, он опустил руки на колени, чтобы кандалы поменьше тревожили воспаленную кожу. Вообще-то они предназначались для перевозки особо опасных узников, и в Багерлее их должны были снять, но комендант (по-видимому, имея инструкции свыше) об этом забыл. А Рокэ не счел нужным напоминать. — Слушаю вас, любезнейший, — в горле Рокэ першило, но, к счастью, голос пока еще ему повиновался. Дознаватель пожевал губами, собираясь с мыслями. Рокэ был не прочь вытерпеть сколь угодно долгую паузу: по его пальцам словно забегали раскаленные муравьи, к щекам прихлынул жар, а в голове поселилась блаженная тишина. Пожалуй, пытку голубями он сносил тяжелее, чем мороз и уединение вместе взятые. Спасибо Леворукому и всем его кошкам — вынужденного соседства с птицами хотя бы не усугубляла мигрень. — Герцог Алва, — повторил Колиньяр раздраженно. — Я, кажется, с вами поздоровался. — Сударь, — Рокэ повернул голову, но не поклонился, чего, очевидно, добивался Колиньяр, — до меня доходили слухи, вы теперь лицо, приближенное к его величеству? Какая досада, что наш король окружает себя сплошь невежами. Разве гувернеры не научили вас еще в детстве, что, если более знатная и высокопоставленная особа не отвечает на ваше приветствие, навязываться будет моветоном? Колиньяр разом утратил свою вальяжность. Он не вскочил, не вцепился в резные подлокотники, но напрягся, как приметивший собаку кот: с виду безмятежен, спокойно греется у камина, а уши уже встопорщены, хвост нет-нет и дрогнет. — Вы кичитесь передо мной своей знатностью? Вы? Потомок дикаря и трактирной девки? Рокэ обнажил зубы в нежной улыбке: — Забавно слышать от вас излюбленное оскорбление Людей Чести. Я надеюсь, его величество осведомлен, кем вы считаете нашу фамильную святую? Колиньяр привстал с подушек. Слишком щекотливый вопрос они затронули, чтобы и дальше притворяться глыбой спокойствия. — Вы не смеете сравнивать, пусть даже женщина в обоих случаях одна и та же! Рамиро подобрал оборванку, Франциск женился на герцогине! Рокэ улыбнулся еще нежнее. Звякнув кандалами, повернулся к дознавателю и напомнил: — Я к вашим услугам, любезнейший. — Дерзите? — продолжал Колиньяр. — Вы всегда были дерзким щенком, Рокэ Алва. Дерзким и неблагодарным. Даже когда я спасал вас от трибунала после убийства генерала Карлиона, вы огрызались и выказывали норов. Государь убедил меня простить ваши выходки... Но и его терпение в конце концов иссякло. Рокэ выжидающе посмотрел на дознавателя. Тот, очутившись меж двух огней, переложил с места на место исписанные листки, поерзал, прочистил горло, покосился на Колиньяра — не решит ли господин обер-прокурор продолжить спор, в который простым смертным и соваться-то боязно? — но Колиньяр лишь махнул рукой: приступайте. — Запишите, которого дня и в чьем присутствии ведется допрос, — велел дознаватель секретарям, и те прилежно заскребли перьями. — Подтверждаете ли вы, допрашиваемый, что являетесь Рокэ Алвой, герцогом Кэналлоа и Марикьяры, бывшим Проэмперадором Варасты, бывшим Первым маршалом Талига, младшим сыном герцога Алваро и герцогини Долорес, рожденным седьмого дня месяца Осенних Волн, иначе именуемого месяцем Мориона, в год триста шестьдесят второй круга Скал? — Если только меня не подменили в колыбели, все верно. — Знаете ли вы, почему арестованы? — Из этого никто не делал секрета. Я повинен в том, что мои предки сами покорили Кэналлоа, а не получили ее от щедрот сюзерена; что умудрились сохранить свои владения и приобрести любовь подданных; что разбогатели на виноградниках, серебряных приисках и сапфировых копях, породнились с багряноземельскими шадами и подарили Талигу флот. Доля моих личных заслуг рядом с исполинами прошлого ничтожно мала — меня всего лишь обожают женщины и подчиненные. Ах, да... еще за тридцать шесть лет жизни я не проиграл ни одной битвы. Колиньяр презрительно фыркнул, но встревать в допрос не стал. Дознавателя речь Рокэ тоже, казалось, не впечатлила: — Я должен уведомить вас, что вы пребываете под следствием, и с этих пор отказ отвечать на мои вопросы и вопросы моих коллег, а также риторические увертки, насмешки и брань по адресу лиц, проводящих дознание, будут усугублять вашу вину. Отныне каждое ваше слово считается показанием и будет употреблено против вас на суде, а ваше незамедлительное и полное признание будет учтено во время вынесения приговора. Желаете ли вы добровольно сообщить что-то следствию, ваша светлость? От усилия, с которым Рокэ сдержал следующий зевок, у него заложило уши. Следствие, ну надо же. Да кому есть дело до его слов. В любом случае то, чего он не признает, ему навяжут, а то, что он признает, извратят. — Все, что вы от меня услышите, я сообщу добровольно. Нет нужды в этом удостоверяться. — Боюсь, вы не правильно меня поняли, ваша светлость. Я имел в виду, не желаете ли вы сознаться в чем-либо, пока до этого не доискалось следствие? — Мне не в чем сознаваться. — Тогда приступим к допросу. — Извольте. — Как давно вы знаете Робера Эр-При, незаконно присвоившего себе титул герцога Эпинэ? — Незаконно присвоившего? Разве прежний герцог не был предательски убит в своей постели? И разве в Талиге сын больше не наследует отцу, а внук — деду? — Наш государь повелел, чтобы земли Эпинэ перешли не ко внуку покойного герцога, а к его внучатому племяннику, чья верность короне неоспорима. — Прелестно. Не подозревал, что нынче верность короне выказывают в борделе и игорном доме. Колиньяр метнул в Рокэ враждебный взгляд, будто копье, но язык попридержал. — Отвечайте следствию: Как давно вы знаете Робера Эр-При? — повторил дознаватель. — Я не помню, когда нас представили друг другу. — Это случилось до мятежа девяносто третьего? — Да. — Какие отношения вас связывали в то время? — Никаких. У нас было несколько общих приятелей, да и только. — Назовите их имена, ваша светлость. — Людвиг Ноймар, Губерт Лецке, Чезаре Тозачини, Лионель и Эмиль Савиньяки... Возможно, кто-то еще. — Допрашиваемый лжет, вдобавок пятнает честь благороднейших дворян королевства, — вставил Колиньяр. Похоже, обжегшись на приветствии, он больше не рисковал обращаться к Рокэ напрямую. — Общеизвестно, что дочь его кузена, Леону Салина, сватали за старшего брата бунтовщика Эпинэ. Имя предателя заставило сердце сжаться. Но время и место совершенно не способствовали тому, чтобы растравлять душевные раны. — Лжете вы, сударь, — отрезал Рокэ. — Я никак не причастен к этому сватовству. Оно нас не сблизило. — Благодарю господина обер-прокурора за уточнение, следствие непременно разберется в новых обстоятельствах, — дознаватель поспешил вернуть допрос в прежнюю колею. — Ваша светлость, общались ли вы с Робером Эр-При в месяцы перед мятежом? — Нет. Осенью девяносто второго он уехал в Торку, а я остался в столице. И вновь заговорил Колиньяр: — Допрашиваемый слишком хорошо осведомлен о перемещениях бунтовщика. Спроси меня кто-нибудь, где находился мой дальний знакомый шесть лет назад, и я затруднюсь с ответом. Он же говорит уверенно, не сомневаясь и не задумываясь. — Если бы этот знакомый примкнул к бунту, ему перемывали бы кости все в вашем кругу, отыскивая в словах и поступках тень будущего преступления. Разумеется, и день его отъезда они разобрали бы по минутам. Что удивительного, если я запомнил чужую болтовню? Дознаватель нахмурился. Он дожил до почтенных лет и наверняка за годы службы разоблачил прорву мерзавцев, так что не нуждался в подсказках. Но как велишь заткнуться приближенному короля? — Благодарю господина обер-прокурора за в высшей степени дельное замечание. Ваша светлость, от кого вы услышали, что Морис Эр-При с сыновьями выступил против благословленной Создателем власти нашего государя, презрев свой долг подданного и вассала? — Кажется, от Рудольфа Ноймаринена на Совете Меча. — Какие чувства у вас вызвало услышанное? — Вы бы еще спросили, во что я был тогда одет, — Рокэ фыркнул, слегка откинувшись назад, чтобы размять затекшую спину. Дознаватель поморщился: — Отвечайте следствию, ваша светлость. — Наверное, досаду. Наверное, раздражение. С тех пор утекло слишком много воды, я не помню подробностей. — Очередная ложь, — проронил Колиньяр. — Стоило мне обнаружить у допрашиваемого отменную память о событиях шестилетней давности, как она испортилась. Он притворяется без зазрения совести. Рокэ лишь усмехнулся. Лицо дознавателя застыло, будто он сдерживал сердитую гримасу. Когда на одной чаше весов — солидный пенсион и мирная старость, а на другой — возможность выплеснуть гнев, выбор умного человека очевиден. — Благодарю господина обер-прокурора... Ваша светлость, получив приказ усмирить Надор, вы сразу решили, что поможете одному из сыновей Мориса Эр-При бежать? — В то время мне хватало забот и без непрошенной филантропии. — Ваш ответ следует понимать как «Да» или как «Нет»? — Как «Я тогда об этом не думал». — Но задумались позже? — Нет. — Как в таком случае вы объясните спасение Робера Эр-При из топей Ренквахи, если общеизвестно, что кавалеристы его отца попали в окружение и были перебиты все до единого? — Почему бы не допустить, что Морис Эр-При сам заранее отослал сына? — Вы знаете это наверняка? — Нет, предполагаю. Как предполагаете и вы на мой счет. — Отвечайте следствию, ваша светлость: как вы объясните спасение Робера Эр-При в битве, где никто не выжил? — Ваш вопрос абсурден. Я не могу объяснить то, о чем не имею понятия. Восстанавливая ход Ренквахского побоища, они перебрасывались репликами, как перебрасываются пробковым мячиком игроки в же-де-пом. Наружность дознавателя была блеклой, голос — ровным, тихим, идеально подходившим к скрипу перьев и шороху нарукавников, которые защищали манжеты секретарей от чернильных клякс. Право слово, уж лучше бы он вопил и брызгал слюной. Уж лучше бы Колиньяр цеплялся к каждому ответу Рокэ. Минуты текли, надзиратели сопели над душой перебитыми носами, и монотонные «Как объясните?..», «Что скажете на?..» убаюкивали, подобно шуму дождя. Глаза слипались, голова так и норовила свеситься вперед на шее, будто лишенной позвонков. Рокэ прикусывал щеку изнутри, щипал себя между пальцев, но это не помогало. Приподнимал руки, чтобы ощутить холод, вес кандалов, боль в ссадинах, и сразу ронял их, побежденный изнеможением. Последним оплотом на пути сна стала гордость. Она пока сдерживала натиск: разве мог Рокэ позволить, чтобы Колиньяр, верный пес Фердинанда, увидел, как он сутулится или клюет носом? Но скоро падет и этот заслон. Двери приоткрылись, возник канцелярист, который совсем недавно пресмыкался у камина. С его локтя свисало белое полотенце, а в руках был поднос с дымящимся кубком глинтвейна для Колиньяра. Залу заполнил аромат корицы и алатского перца — когда Рокэ служил оруженосцем, этот аромат предвещал посиделки у офицеров фок Варзов. Перед мысленным взором воскресали лица: улыбчивый Шарли, близнецы бергеры с разноцветными шейными платками, дотошный Карсфорн, который отмерял толченный мускатный орех на аптекарских весах, Маллэ, раненный при Ойленфурте. Рокэ вдохнул полной грудью, почти ощущая винную сладость на языке. Его сегодняшний завтрак состоял из сухаря и чаши ледяной воды. Как и вчерашний ужин... Как и вчерашний завтрак... — Отвечайте следствию, ваша светлость, — повысил голос дознаватель. — Поддерживали ли вы связь с Робером Эр-При, пока он скрывался от правосудия в Агарисе? Поддерживал? Не поддерживал? Нужно вспомнить, что он нагородил в Барсовых Вратах, устраивая маленький фарс с королевским помилованием, но мысли в тяжелой голове еле-еле ворочались. — Нет. Он впервые написал мне весной перед отъездом в Кагету. — Каким образом написал? У вас есть доверенное лицо в кругу бунтовщиков? — Нет. — Так как же вы получили письмо Робера Эр-При? — Мне передали его с оказией. — Назовите имя того, кто передал, ваша светлость. О, если бы этот человек существовал... Рокэ с улыбкой произнес: — Нет. Он ничем не заслужил попасть в ласковые объятья палачей. — Я позволю себе напомнить, что отказ отвечать на мои вопросы лишь усугубит вашу вину перед судом, — кажется, дознаватель удивился. — Назовите имя человека, передавшего письмо Робера Эр-При. Если у него не имелось злых умыслов, мы только допросим его и отпустим домой. — Позвольте вам не поверить, любезнейший. Если даже мне, с моим влиянием, приписали уйму злодейств, которых я не совершал, что помешает вам отправить какого-нибудь бедолагу на каторгу из-за ерунды? Рокэ вновь подавил зевок, зрение замутили навернувшиеся на глаза слезы. Края стола и лицо дознавателя расплывались, смазывались, и на мгновение Рокэ прикрыл воспаленные веки. Как же хочется спать. Как же надоели проклятые вопросы. Ему срочно требовалась перебранка, чтобы взбодриться. Словно подслушав его мысли, опять подал голос Колиньяр: — Отметьте этот вопрос на будущее, мэтр. Если допрашиваемый будет слишком запираться, король подпишет разрешение применить пытку. На дыбе рано или поздно признается каждый. — Или оговорит себя, если признаваться не в чем, — возразил Рокэ и продолжил елейным тоном: — Вынужден вас огорчить, сударь, пытать меня король не прикажет. Уж кому-кому, но обер-прокурору подобало бы знать, что правитель Кэналлоа и Марикьяры имеет особый юридический статус. После присяги талигойскому государю у моих предков остались их вассалы, их титул и неприкосновенность. Король не может лишить меня дворянства и отправить на дыбу. Вероятно, если вы уложите в королевскую постель еще девицу-другую, вас тоже возведут в этот ранг. Хотя... погодите. Сдается мне, сколько ни старайся, ничего не выйдет. В молодости Колиньяр был красив, и с годами эта красота не поблекла: мужественное лицо по-прежнему обрамляли густые черные волосы, из-под аккуратных бровей смотрели карие глаза, нос оставался прямым, а щеки и подбородок не расплылись под слоями жира. Лишь сытость и самодовольство наложили на весь его облик неизгладимый отпечаток. Характерная черта людей, которые привыкли получать, что хотят, и не считаться со средствами. Сейчас Колиньяр покраснел, на его скулах взбугрились желваки. — Как самонадеянно с вашей стороны утверждать, что может и что не может король. Я назвал бы это «дерзостью» — но вы не умеете говорить иначе, так что нет смысла зря сотрясать воздух. — Охотно исправлюсь: король может что угодно, но ему придется соблюдать старые уговоры. Ведь ровно теми же привилегиями, как у меня, обладает герцог Ноймаринен, обороняющий север от дриксов и гаунау. А ему совершенно точно не понравится, что король без причины нарушает наши естественные права. — Без причины?! Правосудие его величества не карает невинных, — объявил Колиньяр. — И вы тому ярчайшее подтверждение. Или вам хватит наглости утверждать, что вы безгрешны, Рокэ Алва? — Разумеется, нет. Помнится, когда я предлагал нашему новому кардиналу исповедовать меня и наложить епитимью, он отказался, опасаясь умереть от старости, пока я покаюсь до конца. — Мне сложно его судить. Но здесь собрались люди, готовые вас слушать хоть до пришествия Создателя. Кайтесь сколько угодно, хоть с конца, хоть с начала. — Все ради вашего удовольствия, сударь. Пожалуй, моим первым проступком стало то, что я обесчестил дочь рыбака в деревушке Эспелет. Кажется, нам обоим было по четырнадцать... — Не сомневался, что вы опять приметесь фиглярствовать, — Колиньяр ханжески поджал губы. — Сударь, неужели я неверно понял, что вы жаждете моих признаний? — удивительно, но перебранка не бодрила Рокэ, а напротив — еще сильнее выматывала. Шевелить языком в пересохшем рту становилось все труднее. — Признаться человек может только в том, что действительно совершил. Не моя вина, что ваши домыслы к этому не относятся. — То, что вы государственный изменник, — чистая правда! — Колиньяр наконец дал волю темпераменту. Его смуглая кожа потемнела от прилившей крови. — Кто еще стал бы возвращать в Талиг бунтовщика, не говоря уже о прочих злодействах! — Робер — единственный живой внук Анри-Гийома Эпинэ, — возразил Рокэ. — Я полюбовался на то, как сладкоречиво вы убеждали короля отдать герцогство Альбину Марану на Высоком Совете, и понял, что старик скоро покинет наш бренный мир, может быть, при вашем непосредственном участии. А окончательно меня в этом убедило прибытие ко двору девицы Ивонн. Но не думали же вы, что все станут рукоплескать вашей афере? То, что вы сейчас называете «государственной изменой», на деле было попыткой сохранить мир в Талиге, не допустив грызни за выморочные земли и титул. — Вы вспомнили Высокий Совет?! — Колиньяр подался вперед, будто желал накинуться на Рокэ с кулаками. — Тогда король сказал, что определит судьбу герцогства после смерти старика! Вы считаете себя умнее короля, если беретесь решать вместо него? — Я следовал обычаю, и поныне считаю, что Робер Эпинэ — единственный возможный наследник своего деда. Вы ведь обер-прокурор, сударь. Вы должны лучше меня знать кодекс Франциска, — Рокэ прикрыл глаза, вспоминая затверженные в юности формулировки: — «Убийца никогда не получит того, чего лишился убитый, особенно если речь идет о наследстве. Если со смертью законного наследника его имущество по старшинству должно перейти к убийце, ни он, ни его семья не получат ничего. Если других наследников не отыщется, все отойдет короне». Так какое право Жюстен, сын убийцы Альбина, имеет на земли и титул убитого? — Это право даровал ему король! — Оно противоречит закону. — Вы беретесь решать, что законно, а что нет? Вы? Клятвопреступник, прелюбодей, клеветник, нарушитель Золотого Договора? Закон исходит от короля! А ваша строптивость не знает пределов! ...Когда в вечерних сумерках его вели в каземат, колени Рокэ подгибались, руки в кандалах безжизненно свисали, а горло болело от непрестанных споров. Он брел почти наугад, изредка размыкая веки, и думал, что уснет, как только его оставят в покое. Плевать на солому и мороз. Плевать на новое украшение, которым наградил его Колиньяр «за строптивость», пусть оно давило на плечи и царапало шею заостренными шипами. Плевать на все. Он уснет, но неизвестно, проснется ли.