Забытый эдикт

Рокэ очнулся от забытья, потому что его трясло. Холод проник в плоть и кровь через отсыревший плащ, через камни, которые пили его тепло и никак не могли напиться. Сколько пленников Багерлее по их вине околели насмерть? Не сразу он понял, что сидит на соломе, скорчившись, как младенец в материнской утробе. Забранное слюдой окно сияло тем призрачно-синим светом, который испускает снег под луной, голуби спали, и через щель в потолке слышался только шорох крысиных когтей. Свое тело Рокэ едва-едва чувствовал, но стоило шевельнуться, и шею обдало болью, будто к коже прижали раскаленное в горне тавро. Что... это?.. Он зашипел. Перевел дух и попытался ощупать больное место. Ничего не вышло — руки занемели от холода и неподвижности. Только бы не отмерзли совсем. Рокэ поднес их к лицу, чтобы согреть дыханием, принялся растирать ладони. Цепь уже привычно забряцала, кандалы оттянули вниз рукава колета, и в предплечья впился студеный воздух. В мышцы с жжением возвращалась жизнь. Когда неловкие пальцы наткнулись на выраставший между ключиц ледяной прут, память Рокэ тоже пробудилась. После допроса его окольцевали, как балаганного медведя. Замкнули железный круг из двух половин, которые впереди скрепляли петли, а сзади — вдетая в проушины заклепка. Наружу торчали пять штырей с крюками на концах. То ли тюремщик, выбиравший орудие пытки, втайне сочувствовал узнику, то ли Колиньяр сразу же пожалел о приказе — Рокэ достался «воротник» для арестанта с бычьей шеей. Изнутри железные полукружия скалились шипами, но и здесь ему повезло. Это были не иглы. Не лезвия, способные рассечь связки, глубоко вонзиться в плоть и даже убить (если заденут кровеносную жилу). Зазубрины длиной с ноготь большого пальца разодрали бы кожу, вздумай надзиратель дернуть за штырь или грубо крутнуть ошейник; повредили бы гортань, если бы Рокэ на бегу зацепился крюком за выступ стены, но в сравнении с чем-то по-настоящему острым были вполне терпимыми. Разумеется, даже зазубрин вкупе со штырями хватило бы, чтобы он не прикорнул и на миг, займись им палачи. Но, покуда их с ошейником предоставили друг другу, Рокэ нашел положение, в каком тот стеснял бы его меньше всего. Когда дверь каземата захлопнулась, он сел на солому, пропихнул под горло уголок плаща (увы, если бы он упрятал все шипы, то не смог бы дышать, поэтому пришлось защитить только самое уязвимое). Обнял себя за ноги, пропустив между ними передний штырь, а затем устроил подбородок на коленях, поплотнее укутался и задремал. При мысли, что тюремщики могли увидеть его столь жалким, приспособившимся к лишениям, Рокэ передернуло от гадливости. Зря. Железный «воротник» отдавил ему плечи своим немалым весом, а сзади, ниже линии роста волос, все ощущалось истыканным и опухшим. Он запрокинул голову. И опять — зря. Уголок плаща выскользнул, затекшую шею прострелило болью, которая огненным ядром скатилась по позвоночнику вниз, кости противно заныли, зазубрины впились в кадык, и в горле заскребло так, будто там застрял осколок стекла. За час-другой забытья холод осел в груди вязкой мокротой, щекоча, распирая, и когда Рокэ раскашлялся, то насилу смог остановиться, прежде чем его шея оказалась расцарапанной в лоскуты. Дрожь все не прекращалась. Он попытался растереть предплечья, чтобы унять озноб и ненароком впустил под плащ морозный воздух. Приподнялся, но наступил коленом на цепь и чуть не упал. Голова кружилась, будто любопытные сьентифики подвесили ее вместо маятника под куполом академии, дабы проверить, вращается ли Кэртиана вокруг самой себя. Нужно вставать. Достаточно немного подвигаться, и тепло вернется. Он помнил это, но лишь плотнее запахивал плащ, съеживался, сжимался в трясущийся ком, надеясь, что если он будет занимать меньше места, все как-нибудь образуется само. ...Между явью и бредом Рокэ осознал, что стоит на нетвердых ногах. В висках гулко пульсировало, на лбу и над верхней губой выступила испарина. Он хотел утереть ее, но в темноте зацепился рукавом за крюк на ошейнике, дернулся раз, другой, пошатнулся, ушиб подбородок, чуть не придушил сам себя, а под конец — потерял равновесие. Пришлось схватиться за заиндевелую стену. Такую приятно холодную. Рокэ с вялым удивлением отметил, что холод вдруг сделался для него желанен, но продолжить мыслительную цепочку не смог. Попытался прислонить к камням еще и голову. Жаль, помешали штыри. ...Когда именно рассвело, он не уловил. Каземат заполнило утробное воркование, его приумножало эхо внутри каменных стен и внутри костяных стенок его черепа. Сквозь слюдяные пластины, вставленные в свинцовый переплет, заглянуло солнце, и Рокэ подошел к бойнице, пошатываясь, словно был на палубе «Каммористы», а вокруг бушевало Померанцевое море. Голуби довершали иллюзию — их голоса то усиливались, то ослабевали, и представить, что с той же периодичностью о борт угнанного корабля бьются волны, оказалось совсем легко. Вот у мачты Рамон отвешивает затрещину неумехе-матросу, скрипит обшивка, лицо обдает брызгами, ветер несет чаек к тучам, у которых в пурпурном подбрюшье ветвятся молнии, а на горизонте вырастают Астраповы Врата. Пусть буря, пусть шторм, пусть смерть и скалы — тогда он был счастлив и верил, что весь мир лежит у его ног. Рокэ зажмурился, прикрыл глаза ладонями, и море растаяло без следа. Сквозь мутные оконца было не разобрать, что творится снаружи. Впрочем, Рокэ хорошо помнил, что Голубиная башня соседствует с часовней и кладбищем, а любоваться чужими надгробиями, размышляя о том, что все мы прах и в прах возвратимся, — удовольствие не по нему. Он взялся приводить себя в порядок: прочесал пальцами волосы, расправил колет и рубашку, отряхнул от соломинок плащ и штаны. Ему отказали в цирюльнике, отняли сменное платье, но он все равно не желал показываться перед тюремщиками грязным и опустившимся. Еще вчера это было до кошек важно. Сегодня Рокэ почистил одежду по привычке. Двигаться приходилось осторожно: голова по-прежнему кружилась, тело ощущалось то странно легким, то странно тяжелым и неповоротливым, вдобавок ошейник тянул его в ту сторону, в какую он наклонялся, и слишком резко повернувшись, он рисковал повалиться на каменный пол. ...В очередной раз обернувшись к двери, Рокэ обнаружил глиняную чашу с водой и плошку с ломтем засохшего хлеба. Когда их принесли? Звона ключей и щелчка в замке он не слышал. Или не запомнил? Видно, случилось это давно — в углу мелькнул голый розовый хвост, от сухаря, поживившись, убегала крыса. Как удачно, что голод больше его не тревожил. Медленно Рокэ присел, обхватил чашу ладонями и принялся пить ледяную воду мелкими-премелкими глотками, согревая во рту, — не пил даже, а смачивал губы, чтобы ее хватило подольше, ведь следующую порцию принесут только вечером. ...В допросной зале его ожидали все те же секретари, тот же седой дознаватель, Колиньяр у камина и коварное, усыпляющее тепло. О Робере Эпинэ Рокэ больше не спрашивали. Сегодня почтенное общество интересовали его связи с отравителями Ариго. «Надо же, не зря я беспокоился, что яд, который попросил у меня дражайший Ги, могут обнаружить в королевском супе. Так ведь оно и вышло! Ну, или почти так». — Конечно, я знал их, и весьма близко, — усмехнулся Рокэ. — Мы частенько развлекались втроем, если вы понимаете, о чем я. Самый молодой секретарь фыркнул в кулак, Колиньяр насупился, а лицо старика, допрашивавшего Рокэ целеустремленно и методично, как душат в своих кольцах добычу багряноземельские змеи, осталось невозмутимым. — Следствие не может опираться на то, что кто-то что-то поймет без дополнительных объяснений. Будьте добры описать ваши совместные развлечения, ваша светлость. — Охотно, любезнейший. Слишком светло. Здесь слишком светло, или ему только кажется после камеры и темных двориков, по которым его вели? Рокэ прикрыл веки и заговорил. К слову пришлись все приключения с дамами, все читанные в юности фривольные романчики, все попойки в торкских веселых домах. Он безбожно перелицовывал байки и сплетни, меняя имена, — вряд ли парочке смертников это навредит, а он увлечет дознавателя на свою дорожку, исподволь диктуя, что спрашивать. Может быть, тогда они с Колиньяром не догадаются, как же плохо он соображает. Чем его это спасет? Разве что позволит выгадать несколько часов... Но какой в том смысл? — Особенно меня впечатлила ночь, когда Ги Ариго заслужил свою маршальскую перевязь. Он давно вел осаду, убеждая, чтобы я его повысил, и кошкиному сыну это почти удалось, но разве могла крепость, много месяцев отражавшая атаки, вдруг сдаться без боя? Я поставил ему условие: удивить меня своими талантами. Сами понимаете, после всех распутств, которым мы вместе предавались, задача эта оказалась не из легких. Но у рода Ариго не даром на гербе леопард. Все они бойцы. Ги принял мой вызов. Однажды, играя на моей дудочке, он заглотил ее так глубоко, как никогда прежде, и заставил меня увидеть звезды. Тогда-то я счел, что его мастерство нельзя оставить без награды... — Бесстыжее вранье! — рявкнул Колиньяр. — Мерзавца Ариго приказал возвести в маршальский чин его величество, чтобы порадовать свою неблагодарную супругу! Вы оскорбляете следствие непристойностями, Рокэ Алва, и в нашем лице оскорбляете короля! Рокэ заставил себя открыть глаза и осмотреться. Секретари, пряча пунцовые щеки, низко склонились к протоколам. В морщинках дознавателя притаилось достойное святого долготерпение — детскими фокусами его было не пронять. Но Колиньяр не обладал той же выдержкой. И от вида его перекошенной физиономии Рокэ захохотал будто умалишенный. Смех сотрясал его, высвобождал весь гной, скопившийся в душе, позволял на миг отыграться за унижения, но очень скоро перешел в надрывный кашель и боль, которая знакомо — каррьяра, как же знакомо! — заворочалась в точке между бровей. Пришла пора торжествовать Колиньяру. Он смотрел на Рокэ с мстительными огоньками в черных глазах, подмечал румянец, алые капли на вороте рубашки — и выглядел точно пес, который после казни лижет кровь с плахи. ...К вечеру его шея горела огнем, а ум достиг предельной опустошенности. Полжизни за кувшин воды. Полжизни за гранулу лиловой соли. Но кто дал бы хоть медяк в обмен на отпущенные ему дни? Однажды Фердинанду надоест выслушивать доклады Колиньяра, и он велит со всем покончить. Соберется суд, где Рокэ вынесут заранее известный приговор. Зачем он сопротивляется? Только льет воду на мельницу врагов, продлевая их триумф. Он с силой зажмурился, так что сморщились веки, стиснул челюсти — каждая мысль прошивала мозг раскаленной иглой. Полжизни за возможность уснуть в постели. Полжизни за возможность дать отдых плечам и спине. Боль на миг собралась в слепяще белую горошину под лобной костью и вновь распалась, раскатилась по сосудам, подобно крупинкам ртути. Рокэ знал, что рано или поздно она придет нанести ему удар. Это должно было случиться, и он даже соглашался отдать ей ночь, как давней требовательной любовнице. Пусть только к утру ему полегчает — иначе притворяться перед Колиньяром станет совсем невмоготу. Когда тюремщики провожали его в башню, Рокэ замедлил шаг у кладбищенской ограды — собрать снег с валунов. Ему не стали мешать. Конвоиры воспользовались передышкой, чтобы перекинуться парой слов. — А тот чего лютует? Видал, его сегодня чуть удар не хватил. — Выслуживается. Комендант говорил, его ручной генеральчик переметнулся к мятежникам, вот он и вертится, как вошь на гребешке. Оба сипло рассмеялись. Рокэ пронес холодный ком в занемевших ладонях и, устроившись на соломе, долго водил им от виска к виску, прикладывал к векам, а потом ловил сухим языком пресные капли. Снег быстро растаял. Похоже, его лоб был слишком горяч. Прислониться к окну или стене он не мог из-за штырей на ошейнике, значит, из доступных лекарств оставалась только полная неподвижность. Только сон, когда простуда глубже пустит в нем корни. Лихорадка или боль? Боль или лихорадка? Один вариант соблазнительнее другого, твари побери. ...Ему снился закат. Мешанина алого и оранжевого с редкими янтарными бликами. Реки лавы. Озера пламени, из глубины которых на него таращились тысячи желтых кошачьих глаз. Небо в огне. Огненный дождь, чьи струи прожигали не воздух, а, кажется, саму ткань мироздания. Хищные карминовые цветы с истекавшими ядом шипами. Змеи с лицами кричащих от муки людей. Иглы и шила, и раскаленные гвозди, тиски и зажимы со следами крови. Картинки сменяли друг друга, ничем не откликаясь в сердце Рокэ, потому что в них не было главного — жара закатных костров. Сквозь сон он чувствовал холод, понимал, что дрожит и стучит зубами, но не позволял себе вынырнуть из болота кошмаров, потому что наяву цепным псом стерегла мигрень. ...К часу очередного допроса она поутихла, но на краю зрения нет-нет и вспыхивали красные искры, а свет по-прежнему резал глаза. Приступ еще не закончился. Рокэ лишь позволяли обмануться, но он выучил эту уловку и больше на нее не попадался. Впрочем, его тело и без того превратилось в развалину: суставы по-стариковски разнылись, поясницу и плечи ломило, зазубрины ошейника непрестанно тревожили исцарапанную кожу, вдобавок воспалились ссадины под кандалами. Об ознобе и говорить не стоило. Сегодня тюремщики повели его не между пристроек, а прямой тропой к часовне. Рокэ вскинул бы брови в недоумении, но сейчас это было чревато — он нес свою голову, как вазу из тончайшего фарфора, которую разбили и склеили, но не дали просохнуть швам. Что случилось? Его заочно судили, не дожидаясь конца допросов, и теперь хотят исповедовать перед казнью? Бред и произвол. Но он не удивился бы, если бы одержимый ненавистью Фердинанд преступил и этот закон. В часовне горели свечи, бросая отсветы на стропила и серые стены. Семиугольный престол под холстиной, две узкие лавки, бронзовая звезда и Северин Каторжник на дощечке — покинутые родней узники, по которым здесь служили литургии, довольствовались безыскусным убранством. А других прихожан в этом храме, судя по пыли и паутине в углах, не было. — Опять мы с вами встречаемся в забытой Создателем церквушке, отче, — тихо сказал Рокэ. Герберт Берхайм лишь усмехнулся. Черное кардинальское облачение смотрелось на нем столь же уместно, как фижмы на гренадере. — На колени перед его высокопреосвященством! — гаркнул надзиратель, и Рокэ толкнули в спину. Раньше это не заставило бы его даже покачнуться, но сейчас... Он упал на земляной пол, еще немного, и простерся бы ниц у самых сапог Берхайма. Перед глазами полыхнуло алым. Уши заложило от бешенства. Рокэ поднялся — быстрый, уже не чувствовавший ни боли, ни ломоты в костях. Красная пелена поредела, он различил силуэты людей, свет и тень, а большего было не нужно. Разворот. Шаг. Прыжок. Он перекинул цепь кандалов через голову наглеца. Скрестил руки, захлестнул ее вокруг толстой шеи и дернул на себя с таким остервенением, что раздался хруст, будто треснула сухая ветка. Надзиратель не успел испугаться — похоже, до последнего не видел угрозы в больном арестанте. Напрасно... Но следующей ошибки он не совершит. Полные ноги подогнулись, скот, который умел только пакостить заключенным и угодничать перед королевскими министрами, повис на цепи, содрогаясь и булькая. Рокэ затянул петлю на его горле изо всех сил, чтобы звенья глубже вонзились под подбородок, еще глубже, еще!.. В рассудок пробились крики. На краю зрения мелькнуло черное... Сейчас его рванут за ошейник, как зверя. Или огреют по затылку. Но на пути второго надзирателя живой стеной воздвигся Берхайм. — ...Опасен, господин кардинал! — Знаю! Я способен за себя постоять. Оставь нас! — Как прикажете... Но я кликну стражу от башни, чтобы встали возле входа в церковь. Нужно обо всем доложить господину коменданту и господину обер-прокурору! — Давай-давай. Но предупреди: кто войдет без моего позволения, навлечет на себя немилость короля! Вы мне и так уже все испортили. Рокэ шумно дышал. Силы его оставили: мозг огненной плетью ожгла боль, в животе заклубилась тошнота, тело опять сделалось странно легким и странно тяжелым, лоб покрыла испарина. Но выпученные глаза и багровое лицо надзирателя так остро напомнили о прошлой жизни!.. Жизни, когда он не терпел оскорблений. Когда его боялись оскорблять. И потому, несмотря на изнеможение, Рокэ не спешил выпускать свою жертву. — ... Душите, Алва, он уже мертв! — громыхнул Берхайм совсем рядом. Рокэ передернуло. Слишком громко, закатные твари, что же так громко!.. По рукам — от вздетых запястий к локтям — потекла теплая кровь. — Да отпустите же бедолагу! Казалось, в голове — разбитой и склеенной вазе из тончайшего фарфора — зашевелился кто-то большой. Рокэ хотел съежиться, заткнуть уши, обхватить ее поплотнее, чтобы не рассыпалась на осколки. Перед глазами плясали алые пятна, а все остальное расплывалось, как за рельефным стеклом. Напряженные предплечья свело. По горлу прокатился сухой спазм. Рокэ рывком высвободил цепь и отступил, чтобы мертвец, падая, не уронил на себя своего убийцу. Берхайм осенил его знаком и забормотал отходную молитву. Похоже, привык, что больше не эсператист. — Зачем вы здесь? — спросил Рокэ, когда ритуальная скороговорка утихла. Он надеялся, что его голос звучит громче шепота, и повторять ничего не придется. — Формально — чтобы вразумить вас и призвать к смирению. А неформально... наверное, чтобы я полюбовался, что ожидает врагов нашего государя, и рассказал знакомым. — А среди ваших знакомых много его врагов? — Ни единого, клянусь Создателем! Вижу, вам плохо, Алва. Могу я чем-нибудь помочь? Рокэ чуть не рассмеялся. Человек, которого он шантажировал тайным рукоположением от Эсперадора, который очернял в своих листках кэналлийцев, предлагает ему помощь! Похоже, вид у него и в самом деле жалкий, если Берхайм проникся состраданием. — Дайте чем промочить глотку. Рокэ опустился на лавку. Железный ошейник тянул к земле. Кровь теперь текла по его ладоням, капала на пол с кончиков пальцев, а рукава и манжеты липли к коже. От боли (а может, и всего скопом) его колотило крупной дрожью. Берхайм отошел, возвратился и подал ему продолговатую кропильницу, на боках которой были оттиснуты семиконечные звезды.  — Святая вода? — Другой нет. Я бы на вашем месте, Алва, не особенно привередничал. — Надеюсь, от нее у меня не пойдет дым из ушей. — Вам бы только шутить. Видит Создатель, если бы с дымом вас покинул демон гордыни, вы сильно облегчили бы себе существование. Вода была затхлой, но Рокэ все равно выпил ее до капли и вернул кропильницу Берхайму. — Я передам коменданту, чтобы вам прислали лекаря и сняли кандалы. Иначе вы и до суда не дотянете. — Спасибо, отче, — Рокэ заставил себя поднять голову и посмотрел на Берхайма, который возвышался над ним, как черная, круглобокая башня. — А что касается демона гордыни... Изгнать его из меня сможет только глава моей церкви. Если, конечно, осмелится. Он поднял руки и скрестил их, затягивая петлю на шее невидимки. Кандалы проехались по кровоточащим запястьям — будто в свежие раны втерли пригоршню соли. Берхайм раздраженно фыркнул. Лица его Рокэ не разглядел из-за хоровода пятен перед глазами. Снаружи послышался топот и крики «Быстрее, остолопы! Быстрее!». Дверь часовни рванули на себя, едва не выломав, огоньки свечей затрепыхались как вспугнутые пташки, и по стенам запрыгали грязные тени. Боль взвилась разъяренной тигрицей, вонзила когти в мозг, словно приревновала из-за того, что о ней на секунду забыли, и Рокэ беззвучно застонал. В часовню набились солдаты. При виде покойника они разом загалдели, их низкие голоса заполнили все пространство между четырех стен. — Схватить его! — крикнул от порога запыхавшийся Колиньяр. — Схватить! И в башню, на самый верх! Он пытался бежать! ...Когда его отволокли на четвертый этаж и, точно куль с тряпьем, швырнули на пол каземата, в воздух вспорхнула целая туча птиц. Голуби захлопали крыльями, заметались, их воркование сделалось тревожным и частым. То громче, то тише, то громче, то тише — звук пульсировал в голове Рокэ, волны бились о борт корабля, пурпур небес рассекали молнии, кричали чайки... нет, голуби... Шумела кровь в ушах, и этот шум нарастал с каждым ударом сердца, пока не перешел в рокот. Реальность подернулась огненными трещинами, запылала, и раскололась на части. Знать, сон о Закате был пророческим. Последним, что Рокэ увидел на кромке беспамятства, был золотоволосый мечник в черном и алом, который соткался из пятен и искр. С их прошлой встречи миновало одиннадцать лет. Но Леворукий никогда не прощал своих должников.