Забытый эдикт

Ивонн смочила бархатный лоскут в вытяжке из корня брионии, прижала к одной щеке, затем к другой и уставилась в зеркало невидящим взглядом. Средство должно было вернуть ей румянец — с Изломного бала, куда Урсула силком вытащила племянницу, нарушив траур, та сделалась еще тоньше и бледнее. Элинор подавила вздох. С бала многое переменилось, и отчего-то ей при виде Ивонн все чаще лезли в голову нянькины сказки. В Старом Карлионе верили: если лунной ночью забредешь в холмы, услышишь колдовскую флейту, которая играет не для людей. Ноги сами пойдут в пляс, и ты будешь танцевать, танцевать быстрее и быстрее, до изнеможения, до кровавых мозолей, до разрыва сердца, а когда рухнешь замертво, в круговую пустится уже твой призрак. Ивонн жила, словно бы повинуясь нечистой мелодии. Слишком громко смеялась, невпопад отвечала подхалимам, принимала приглашения на менуэты и гальярды, даже когда иная валилась бы от усталости. Она, тусклый свечной огонек, теперь полыхала ярче дворцовой шутихи — хотя еще недавно не могла выдавить из себя улыбку. Элинор не осуждала девочку за то, что она старается забыться в светских увеселениях. Но чтобы гореть, развлекаться дни напролет, Ивонн бросала в топку по частичке себя самой, и, видит Создатель, ничего хорошего из этого не могло выйти. — Поешь, дитя, — сказала Элинор. — Совсем ты отощала. В чем только душа держится. — Не хочу, бабушка. — Нужно через «не хочу». Сама подумай, сегодня чуть с лестницы не упала. Куда это годится? — Всего лишь оступилась, ничего страшного. — Разве желала бы твоя мать, чтобы ты уморила себя голодом, горюя по ней? — прибегла к последнему доводу Элинор. Веко Ивонн дернулось, но миг спустя ее лицо вновь застыло. — Я вовсе не морю себя, бабушка. Просто не голодна. По утрам кусок в горло не лезет. В будуар заглянула Жервеза — тихоня и богомолка, взятая на службу прямиком из монастыря. Прежняя горничная, Клодетт, путалась с комедиантом, который подучил ее дать хозяйке отравленные орешки от братьев Ариго, и то, что на ее место наняли кого поскромнее, Элинор полностью одобряла. — Госпожа герцогиня, мэтр Бьянчини зовет вас. Говорит, сахарные раковинки уже испеклись. Ивонн медленно моргнула, улыбнулась одними губами, что с недавних пор служило ей за обычное проявление радости, но ничего не ответила. Тонкие пальцы постукивали по краю туалетного столика. Взгляд тонул в зеркале, будто ее влекло в сумрачную глубину нечто, недоступное другим. — Госпожа герцогиня? — напомнила о себе Жервеза, не дождавшись указаний. — Да-да, — Ивонн вздрогнула. — Передай, что я иду. Жервеза бесшумно удалилась. Ивонн отыскала между склянок с притираниями ключ, отперла нижний ящик стола, извлекла бонбоньерку, к которой не прикасалась после инцидента с орехами. Луч зимнего солнца заиграл в винных шерлах на крышке, внутри что-то пересыпалось. Ивонн встала с пуфа и почти было ушла, но у самых дверей, спохватившись, повернулась к Элинор: — Вы присоединитесь ко мне, бабушка? В ее голосе была лишь дежурная вежливость, а лицо не отражало никаких чувств. — Иди сама, я спущусь через минуту. Хочу зайти к себе за сердечными каплями. — Как скажете, бабушка. Элинор выждала, когда перестук каблуков стихнет в коридоре, и с трудом поднялась из кресла. Больные суставы не позволят ей отскочить от стола или юркнуть за портьеру, если ее застигнут врасплох, а значит, действовать следовало наверняка. После бала она видела Ивонн только издали — не иначе Урсула с мужем боялись, что старая ведьма сглазит их золотое дитя или опозорит семью перед обществом. «Да, я не молода, но все еще могу подарить Жоану сына», «Уверяю вас, сударь, его величество неизменно расположен к нам». Напыщенные индюки! Как же у Элинор свербел язык приложить обоих, кто бы знал. Но скандалом она добьется лишь того, что ее перестанут пускать во дворец. И кому она этим поможет? Прошлым вечером Ивонн вырвалась заночевать дома. Вся — напряженный нерв, вся — фитилек, который вот-вот догорит в бочонке с порохом. Она отослала лакея к фельпскому кондитеру Бьянчини: мечтает, мол, посмотреть, как он готовит свои шедевры, и приглашает завтра в резиденцию дядюшки. Это был первый случай, когда Ивонн использовала свое влияние в личных целях. Наблюдавшая за ней Элинор промолчала. Слуги ходили на цыпочках вокруг Ивонн, да и так ли, в сущности, плохо, если она заинтересовалась чем-то по собственному почину, а не по указке родичей? Что же до напряженности... Расслабится вдали от сплетников. А утром Марта и Жанна шушукались, что молодая хозяйка за ночь глаз не сомкнула, все металась по комнате и завтрак не тронула, «Уж не разладилось ли у них с королем?». Элинор отчитала болтушек, а сама решила побыть рядом с Ивонн, если та ее не прогонит. На то, что перед ней выговорятся, облегчат душу, она не надеялась, но доброе слово и кошке приятно. Может, ее участие и забота немного утешат девочку? Если бы. Если бы. Понаблюдав за Ивонн, она преисполнилась нехороших подозрений. И сейчас, когда ее никто не видел, Элинор обшаривала туалетный столик под зеркалом в агатовой оправе. Откручивала крышки баночек, откупоривала флаконы, заглядывала в свертки, молясь, чтобы ничего не найти. Пусть она ошибется. Пусть Урсула и Жоан окажутся эгоистами и хапугами, но не парой отпетых подлецов. Склянка с сакоттой обнаружилась у самого края — пустая, пахшая затхлой горечью. Сердце Элинор оборвалось. Не доверяя обонянию, она провела пальцем по выпуклому дну, попробовала след белой пыли и сплюнула в умывальный таз. Сомнений не осталось. Это оно. То самое снадобье, которое принимали фрейлины в пору ее юности, чтобы быть «веселыми без вина» и «стройными без мук голода». То самое снадобье, от которого они потом не могли отказаться и которое превращало красавиц в слабоумных старух. Проклятье! А ведь можно было догадаться еще после отвратительной сцены между Ивонн и Урсулой. «Я больше никогда не смогу улыбаться, тетушка,» — «Ничего, есть у меня средство и на этот случай»... Какова же мерзавка! Ну какова! На глаза Элинор навернулись слезы. Ноги вдруг ослабели, пришлось схватиться за оправу зеркала. Неужели она родила и воспитала чудовище? Как тяжело примириться... Теперь понятно, что происходит с Ивонн. Все странности теперь объяснимы. Но как так получилось? Что привело Урсулу на кривую дорожку? Письмо Амалии Маран, где говорилось, что Анри-Гийом Эпинэ не покидает своих покоев, и нужно поспешить с назначением наследника? Скандальная свадьба герцога Алва, когда у Жоана вызрел план заменить Катарину Ариго юной племянницей? А может, их первый успех? Первая милость для родичей королевской фаворитки? Или смерть Эстебана — их первая и невосполнимая потеря в погоне за благами? Дочь решила въехать в Рассветные Сады на чужой шее — это правда, на которую не закроешь глаза. Элинор глубоко вдохнула, отстраняясь от боли. Как спасти Ивонн от Урсулы с зятем? Оспорить опекунство у Жоана мог бы единственный живой кузен Маранов, но Робера Эпинэ при дворе считали мятежником, убийцей и самим Леворуким во плоти. Замуж Ивонн без особого королевского приказа никто не возьмет. Из монастырской обители вышвырнут, дабы не прогневать главу церкви. Все упирается в Фердинанда. Никто не пойдет против его воли, но с чего ему что-то менять в судьбе любовницы? Еще не зная, что предпримет, Элинор зажала склянку из-под сакотты в кулаке и направилась вниз. — ...«Солнечные зайчики», — журчал голос кондитера, и на волнах этого голоса по коридору растекались умопомрачительные ароматы, — лимонное желе с кусочками вымоченных в ликере абрикосов на ложе слоеного теста. Для цвета мой батюшка добавлял в него капельку шафрана. Этот десерт создали в честь ее высочества принцессы Георгии, которая появилась на свет как раз в середине лета. — Ваш батюшка был весьма искусен и изобретателен. — Благодарю вашу светлость. Для ее высочества принцессы Филиппы, чье рождение пришлось на осенние скалы, он придумал «лодочки обещаний» — миндальное печенье с инжиром и грушей, покрытое шоколадной глазурью и присыпанное розовыми лепестками. Ивонн с кондитером заняли Малую столовую. Он был угодлив и оживлен, она — почти оскорбительно равнодушна. Элинор остановилась в трех шагах от двери, не желая показываться перед посторонним человеком в смятении чувств. — А к какому событию приурочены ваши «раковинки грез»? — Их заказала моему батюшке покойная королева Алиса, когда надеялась на появление сына. Нашего государя, да ниспошлет Создатель ему долгих лет жизни. Это яство изысканное и в высшей степени символичное, лучшего вы не могли бы выбрать, если бы желали намекнуть на счастливые обстоятельства, ваша светлость. Чтобы его приготовить, сначала нужно взбить белки с сахаром. Обычно я поручаю эту работу своим подмастерьям, но ради вас сам взял в руки венчик. — Вы так любезны, мэтр. — Для меня неизъяснимая честь поставить свое скромное ремесло на службу вашей светлости. — И что происходит, после того как вы все взобьете? — Я раскладываю белки по формам и выпекаю в печи. Взгляните. На этом этапе скромный ремесленник может отойти в сторону. На долю вашей светлости, если вы не раздумали утруждать себя, осталось самое главное: превратить разрозненные части и неопрятную массу в произведение искусства. Заполнить раковинки кремом. Мой батюшка советовал вишневый, чтобы кислинка и сладость оттеняли друг друга. Но не полагаясь лишь на его суждение, я сделал еще медовый и фисташковый. — У вашего батюшки был чудесный вкус. Давайте последуем его совету. — Благодарю вашу светлость. Из столовой донеслись шорохи, стукнула ложка по стеклянной чаше. Ивонн ойкнула, и кондитер торопливо забормотал, что все поправимо, он мигом уберет, «Вашей светлости ни о чем не следует беспокоиться». — Но главное в этом десерте — спрятанная в креме жемчужина. Округлый леденец, символ зарождающейся жизни, — заговорил Бьянчини, когда они справились с кремом. — Могу ли я заменить ее на что-то свое? Боюсь, человек, которого я хочу угостить, сломает зуб о леденец... — Разумеется, ваша светлость. Позвольте спросить, вы готовите подарок его величеству? — Да, мэтр. — В таком случае, — голос кондитера задрожал от волнения; как видно, он очень хотел вернуть себе статус поставщика двора, — его величеству наверняка будет приятно, что вы вспомнили о десерте, который любила его царственная матушка, но привнесли в рецепт нечто от себя. Возможно, новое лакомство даже назовут вашим именем. Ивонн деланно рассмеялась. Хочет угостить Фердинанда, может, по пути сама чего-нибудь перехватит — и то благо. Ну, довольно подслушивать! Элинор отвернулась. Чай ноги не железные. Хороша же она будет, если слуги найдут ее шпионящей под дверью. Лучше подождать в гостиной, пока кондитер не откланяется и Ивонн не останется одна. Они колдовали над десертом не меньше часа, но наконец Элинор услышала шаги и голоса, а потом оба показались в лепной арке. Бьянчини, седой и кудрявый, будто носил на голове пирожное, кланялся, многословно благодарил госпожу герцогиню за приглашение. Ивонн придерживала на локте корзину с «раковинками» и кивала, не вслушиваясь в его речи. Когда поток лести иссяк, она произнесла: — Управляющий заплатит вам за труды, мэтр, — и обратилась к драившим пол служанкам: — Марта, передай кучерам, что я возвращаюсь во дворец, пусть приготовят карету. Жанна, принеси мне перчатки и плащ. Девушки побежали исполнять поручения, счастливые оттого, что можно ненадолго покинуть работу. Кондитер в последний раз поклонился и отправился на поиски управляющего. Элинор, понимая, что лучшего шанса может еще долго не представиться, приблизилась к Ивонн. — Это дает тебе тетка? — она высоко подняла зажатую в кулаке склянку. Глаза Ивонн ожили. В них не разгорелся стыд из-за того, что о ее секрете узнали, не вспыхнула злость на любопытную старуху, а робко затеплилась радость. Чему тут радоваться, закатные твари! — Тетка? Отвечай! — Элинор тряхнула склянкой перед самым ее носом. — Да, бабушка, — Ивонн улыбнулась как прежде, в те благословенные времена, когда были живы Мараны, а горожане не кричали ей вслед оскорбления. От этой улыбки Элинор пробрал мороз. — Я... Я не знаю, что с ней сделаю, но она прекратит пичкать тебя этой дрянью... Ивонн накрыла ладонью ее плечо, вынуждая замолчать. Даже сквозь шаль Элинор ощутила, что у той ледяные пальцы. — Я клянусь вам, бабушка, что больше ничего от нее не приму. Голос Ивонн был тихим, но в нем звучало столько воли и непреклонности, сколько Элинор сроду не доводилось слышать от этого забитого существа. И она отступила. Обескураженно опустила руку со склянкой. — Все будет хорошо, вам не о чем тревожиться, бабушка. А теперь, если не возражаете, мне пора во дворец. — Как скажешь, дорогая, — пробормотала Элинор и посторонилась, пропуская Жанну с плащом и перчатками. — Да хранит тебя Создатель... Похоже, Урсуле и Жоану не удалось сломить Ивонн, несмотря на все их старания: она собралась с духом, накопила сил и, как видно, вознамерилась всем показать свой стальной стержень. Элинор хмыкнула. Обнаружить на месте безответной жертвы маленького, но решительного бойца было неожиданно и очень приятно. Это воскрешало какую-никакую веру в то, что справедливость существует. Как ни крути, в руках Ивонн есть власть, и когда она это поймет, ее обидчикам не поздоровится. Она льет патоку в уши королю. Что именно он услышит — просьбы наградить дядюшку или жалобы на то, какой он тиран, — зависит лишь от нее. Правда, играть против собственной семьи, если тебя больше никто не поддерживает, очень опасно, но иногда, как в случае Ивонн, жизнь просто не оставляет выбора. До чего же хорошо, что сакотта еще не поработила ее! — Госпожа герцогиня! Госпожа герцогиня, вы забыли! — из-за угла выбежала Жервеза, потрясая серебряной бонбоньеркой с винными шерлами. — Госпожа герцогиня!.. — Стой! Что расшумелась? — Элинор преградила ей путь. — Какая же ты еще неотесанная. — Госпожа герцогиня забыла свою вещицу. — Она уже уехала. Если эта вещица ей правда нужна, пришлет из дворца кого-нибудь. Нечего вопить, как на пожаре. Жервеза встряхнула бонбоньерку, не найдясь с ответом. Никакого звука не последовало, будто та была совершенно пуста. Но Элинор четко слышала, как внутри что-то пересыпалось, когда Ивонн ее доставала! — Ты еще и съела все сладости оттуда? Работаешь без году неделю, а уже позарилась на хозяйскую собственность? Воровка! Кто позволил брать то, что тебе не принадлежит? — Нет, госпожа маркиза, клянусь святой Лусией и святой Мелисентой, — Жервеза выпучила глаза и схватилась за висевшие на шее образки. — Клянусь! Не взяла ни крошки! Элинор вырвала бонбоньерку у нее из рук, поддела крышку неловкими пальцами. Изнутри пахнуло сладким — та действительно оказалась пуста, лишь на донышке и стенках виднелись следы шоколада. — Как же ни крошки? Когда моя внучка спускалась к кондитеру, там что-то было! Ну-ка, не ври! Иначе живо из дома выставят! Знаю я ваше племя — сначала стянула драже, а потом пойдешь шарить по шкатулкам с драгоценностями? — Создателем клянусь! — Жервеза ударилась в плач. — Не я это, не я! Госпожа герцогиня ее открытой держала, когда они с мэтром занимались! Я видела! Может, она сама и съела! Я видела!.. — Как ты могла видеть? Ты что, подсматривала, вместо того чтобы работать? — Так ведь я им все приносила! И кастрюльки с кремом! И блюда с раковинками! И ложки! И щипчики! И таз для омовения рук! Там были шоколадные орешки, — Жервеза передернула плечами. — Знать, не суеверная наша госпожа герцогиня, совсем не суеверная! Я бы на ее месте боялась даже глядеть на них... Сердце Элинор нехорошо застучало. Она боялась даже мысленно произнести то, что молнией вспыхнуло в ее мозгу. Загнанные в угол крысы кидаются на противника много сильнее себя. А люди? Что делают люди? Должно быть, лицо Элинор так резко залила бледность, что Жервеза от растерянности перестала всхлипывать. — Госпожа маркиза, что с вами? Вам дурно? Клянусь, не я это! Перед мысленным взглядом Элинор закручивался водоворот из картинок. Мертвые глаза Ивонн в зеркальном отражении. Мертвая левретка на карточном столе. Урсула в пылу ссоры. Седой пухлощекий кондитер. Бонбоньерка — та самая, в которой Ивонн пронесла яд на королевский прием. Бонбоньерка!.. Постойте-ка, но ведь Ивонн выронила ее, когда поняла, что Ноно отравили! Ее горе было неподдельным. Верно, выронила, и орехи раскатились по салону Астрапа. Но кто сказал, что часть их не осталась дома? Жоан велел перевернуть вверх дном только каморку дуры Клодетт, подсунувшей хозяйке подарочек от братьев Ариго, но не покои собственной племянницы. Голова Элинор пошла кругом. Она ухватилась за стену холодеющей рукой, но хлопаться в обмороки было не ко времени. — Лекаря? Позвать вам лекаря, госпожа маркиза? — Нет, — оборвала ее Элинор. — Забудь о сладостях. Сейчас беги, распорядись, чтобы мне немедленно запрягли карету. Немедленно, слышала? От изумления Жервеза еще сильнее выпучила глаза, на кончиках ее ресниц повисли хрустальные слезы. Но стоило прикрикнуть, как она поклонилась и унеслась. Элинор размеренно дышала, держась за колотящееся сердце. Может, она все придумала. Может, у Ивонн ничего самоубийственного не было на уме. Но в памяти, как назло, воскресал неестественный смех, когда кондитер посулил, что новый десерт назовут ее именем. Из сумрака коридора возник управляющий Мишель Краон — видно, прежде чем бежать к кучерам, Жервеза сообщила ему, что хозяйке плохо. Не спрашивая дозволения, он придержал Элинор под локоть и повел к креслу в глубине гостиной. Поднес стакан подкисленной лимоном воды. — Вызвать вам лекаря, госпожа маркиза? — Нет, благодарю вас, Мишель. Со мной все хорошо. Высокий и дородный, Краон не боялся спорить с зятем, даже когда того разбирал гнев; всегда опирался на собственное чутье, а не на хозяйский авторитет. Вот и ей он не поверил на слово, поглядел сверху вниз с явным сомнением. — Я все-таки вызову лекаря, госпожа маркиза. — Никаких лекарей, — решительно произнесла Элинор. — Мне нужно спешить во дворец. Иначе случится непоправимое. Карету для меня запрягают? — Как вы и велели, госпожа маркиза, — ответил Краон с изрядной долей скепсиса. — Если вы хорошо себя чувствуете, могу я проводить к вам посыльного из лавки? — Мне сейчас не до посыльных. — Он обещал не отнимать много времени. Передаст два словечка, и все. — Ну что же... зови. Управляющий удалился, и не успела Элинор унять сбившееся дыхание, вернулся с мальчишкой в овчинном полушубке и башмаках с деревянными подметками. Его щеки и кисти раскраснелись в тепле дома, под мышкой торчал сорванный с макушки колпак. — Говори. Шаркнув ногой, мальчик поклонился. Элинор узнала это круглое лицо и белокурые вихры — он был сыном приказчика в принадлежавшей ей лавке на улице Святого Эгидия. Давно разносил купленные перчатки и не тушевался перед высокородными клиентами. — Ваша милость, отец велел передать, что к нам явился молодой дворянин, который спрашивает черную пару из надорских кружев. — И... что? — слова мальчика звучали для Элинор как гоганская грамота. Тот растерянно заморгал. — Отец велел передать только это. Он сказал, что ваша милость сама все поймет. Элинор потерла виски. Выходка Ивонн совершенно выбила ее из колеи, но нужно возвращать ясность мыслям. Холодная голова сегодня пригодится как никогда. Приказчик передал ей шифр — шифр, который однажды придумала она сама, — а значит, для нее в этой фразе должен заключаться какой-то смысл. Черная пара из надорских кружев. Молодой дворянин. По всей видимости, из Надора, с черным в гербе... И тут она вспомнила. В бальной зале пахло сиренью и свечной гарью, Лулу норовила слезть с рук, а Урсула волновалась, после того как Ивонн впервые танцевала с Фердинандом. Стоило подумать о дочери, и в груди кольнуло, но Элинор не обратила на это внимания. Ее захватило прошлое. Грохот отъезжающей кареты, ступени дворца и хрупкий, болезненно бледный юноша с лицом ее первой любви. Каким несчастным он выглядел. Каким одиноким. Когда вокруг обсуждали, почему Катарина затворничает, Элинор подозвала слугу, чтобы ее проводили туда, где она сможет набросать записку... Ричард Окделл, о котором никто не слышал с весны, инкогнито объявился в столице. И будь она проклята, если это никак не связано с тем, что герцог Алва — человек, который после остроты Фердинанда увел Окделла подальше от злых языков, — брошен в тюрьму и подозревается Чужой знает в чем. Элинор ощутила себя паучихой, которая должна с филигранной точностью переплести две ниточки, ни одной не порвав. Ричард Окделл ждет ее в лавке. Ивонн едет во дворец. Успеет ли Элинор догнать ее и помешать преступлению? Скорее всего нет — ведь Ивонн наверняка пройдет сразу в королевские покои, куда ей, старухе, вход воспрещен. Конечно, она попытается встать на пути урагана, но рассчитывать стоит на худшее. И что же тогда? Ивонн отравит короля. Если тот умрет, регентом при малолетнем Карле станет Рокэ Алва. И даже если он будет признателен девчонке за освобождение, закон есть закон — пусть Ивонн не казнят, а по-тихому удавят в тюрьме. Но что, если... Если у Элинор найдется, чем на него надавить? Вдруг она сможет выторговать, чтобы вместо Ивонн за цареубийство покарали другую? Сердце опять нехорошо стукнуло, но Элинор резко встала, не в силах усидеть в кресле. — Передай отцу, — сказала она посыльному из лавки, — чтобы под любым предлогом запер молодого дворянина в погребе, на складе, где угодно. Главное, надежно. Пусть объяснит, что я встречусь с ним только вечером, а в городе нынче небезопасно. Или выдумает свое. Понял? — Да, ваша милость. — Можешь быть свободен. Мишель, моя карета готова?