Забытый эдикт

Потолковав с Хуаном, Дик и рэй Корунья покинули особняк на улице Мимоз тем же путем, каким в него вошли, у рыбного рынка наняли лодку до пригорода, и уже на рассвете Дик вместе с надорцами, переодетыми в мундиры с «волчьим» гербом, въезжал в Олларию через ворота Роз. Бессонная ночь наложила на мир свой отпечаток. Запахи преломлялись как на грани простуды, звуки хотелось приглушить. Воспаленные глаза видели ярче, контрастнее: вот мелькнул красный петух на вывеске, вот вспыхнули под карнизом сосульки, вот заблестела малахитами упряжь линарца, на котором кутила возвращался с пьяной гульбы. За оградой парка, будто пленницы, сосны тянули к свободе мохнатые лапы. Разбрызгав из-под колес снежное месиво, остановилась карета, молодой франт спрыгнул на брусчатку, чтобы купить чашу парного молока для закутанной в меха возлюбленной. У пекарни столпились люди в ожидании хлеба: они поеживались под худыми накидками, недобро косились на соседей и прохожих. — Ограбили? И его тоже? — громко спросила поденщица в засаленной юбке. — Спасу от этих висельников не стало! — отвечала ей прачка с корзиной белья. — Мэтр Тенар рассказывал: проснулся от холодка у шеи, только глядь, а ему — «Не рыпайся, иначе прирежу». И ножичком по горлу — ыть! Так он и пролежал ни жив ни мертв, пока бандиты все его добро по тюкам вязали... — А нечего было на серебре сидеть, когда другие голодают! Может, к нему вовсе и не бандиты залезли! — вмешалась старуха из очереди. Резиденция Ноймариненов уже не спала. Дик пропустил подводу с дровами и возок мясника, ради которых настежь открыли ворота, направил коня во двор. Внутри царила суета, какую и ожидаешь увидеть, когда после долгой отлучки домой приезжает хозяин: кто-то куда-то бежал, кто-то на кого-то кричал, кто-то что-то скреб, наводя чистоту. Посреди всего этого хаоса Эрвин Литенкетте принимал посланца в лиловой ливрее с черным быком Рафиано. — ...Разумеется, нанесу визит, как только позволят приличия. У меня нет писем от виконта Рафле, но и без них найдется, о чем поведать графу и графине. Он заметил Дика, кивнул, как показалось, с облегчением и жестом отпустил чужого лакея. Дик спешился. Поскольку они были на виду, он поклонился Эрвину, как своему господину, но шум вокруг позволял говорить без притворства. — Я уже побаивался, что вы попали в беду, — произнес Эрвин. — Всего лишь устраивал своих людей. Не стоило беспокоиться. — Вы не пытались прояснить, каково ваше положение сейчас, когда герцог Алва арестован? Лицо Дика свело, но ответил он ровно: — Нет. — Слуги болтают о морисских ядах и задержанных обозах с хлебом. Но в чем бы его ни подозревали, вы к этому не причастны. В последние месяцы вас и рядом-то не было. — Сдается мне, ваш отец считает иначе. Вероятно, грубить Эрвину — как и сам Дик, сбежавшему из-под недреманного ока Ноймариненов, — не стоило. Но... но... зачем он вообще тревожит больное?! — Не знаю, что отец вам сказал, — мирно отозвался Эрвин. — Полагаю, это было предупреждение, чтобы вы вели себя разумно. Ничего более. Если бы у него действительно нашелся повод усомниться в вашей благонадежности, вы бы Ноймар не покинули. — Вы меня очень утешили. Эрвин усмехнулся. — Не огрызайтесь, я не пытаюсь вас поддеть, как вам, должно быть, кажется. Есть вопросы, которые вы вправе задать. Кому перейдет Надор, если герцога Алва казнят? Где вам, в таком случае, жить? В каком статусе? На какие деньги? Все это должен определить король, и мой вам совет — обратитесь прямо к нему, а не ищите ходатаев. Вечером я собираюсь посетить дворец, чтобы засвидетельствовать свое почтение его величеству. Могу упомянуть ваше имя и попросить для вас личной аудиенции. — Был бы вам весьма признателен, — чтобы выдавить это, Дику пришлось проглотить изрядный ком в горле. Льдисто-серые глаза Эрвина затеплились одобрением. Дик склонил голову и направился прочь — за угол дома, мимо кухонного флигеля и бочки для дождевой воды, мимо каретного сарая туда, где его никто не увидел бы. «А смог бы ты торговаться за содержание с человеком, казнившим королеву, которая так тебе дорога? Превратившим пять лет твоей жизни в пытку? Унизившим тебя перед целым светом? — билось в мозгу, пока Дик шагал по саду, не разбирая дороги, а обледенелые ветки хлестали его по плечам и лицу. — Смог бы? Смог бы, если мне предлагаешь?» Разумеется. Фердинанд Оллар — дядя Эрвина, к которому можно по-семейному обратиться, когда возникнет нужда. Эрвин знает его только с хорошей стороны. И это естественно, ведь за ним стоят отец, чье влияние простирается на три провинции, принцесса мать, маркграфиня сестра — весь сплоченный клан. Прикрывшись их авторитетом, он легко выпросит, чтобы Катарину Ариго не томили в тюрьме, а сослали в хексбергский монастырь, где аббатисой была принцесса Карла. Тот самый монастырь, устав которого не особенно строг, как утверждала Дейдри. Ясно, что вдали от двора они будут видеться и любить друг друга, лишь соблюдая декорум. А ему, Дику, оставалось только смиренно умолять, чтобы после казни Рокэ его не бросили подыхать в канаве. Если сам уцелеет. Вот так завидная судьба! Вот так счастье! Что же, Эрвин, по крайней мере, помогает ему. Можно ли требовать большего? Но какова же несправедливость! Дик набрал пригоршню снега и растер лицо. Не отпустило. По-прежнему в груди клокотала ярость, по-прежнему от унижения сжималось горло. Без вины пострадавшую Катарину Ариго в этот момент он почти ненавидел. Когда напольные часы с ониксовыми волками пробили одиннадцать, Дик решил, что откладывать вылазку больше нельзя. Старая маркиза уже проснулась и выпила утреннюю чашку шоколада. Потревожить ее в такое время — вполне допустимо. Он взял с собой всех надорцев; может, зря — ведь отряд из восьми человек неизбежно привлечет любопытные взгляды. Но им овладело необоримое желание побыть под защитой, среди верных людей, прежде чем... — Подождите меня в трактире, — сказал Дик гвардейцам, рассудив, что вооруженная толпа у галантерейной лавки насторожит кого угодно. — Не знаю, сколько я там пробуду. Будьте начеку и не шумите. Улица Святого Эгидия будто сошла с картины, где изобразили мещанское благополучие: белокаменные фасады, резные ставни, флюгеры-журавли, фонари на цепях и купеческие дочки, которые прогуливались под присмотром толстых тетушек. Маркиза написала правду — перчаточник в округе был только один. «Кошачья лапка» гласила табличка. Сбоку от изящных букв, сидя на перчатке, вылизывался нарисованный охрой кот, а под вывеской мальчик дразнил веревочкой его бродячих собратьев. Он смерил возможного покупателя не по-детски цепким взглядом, принял поводья короткохвостого жеребца, закрепил их на коновязи и приглашающе распахнул дверь. Дик будто попал в шкатулку с притираниями: после ясного снежного утра погрузился в сумрак, с мороза — в тепло, из простора — в уютную тесноту. Нос заполнил аромат масел и кож. Свет лампы в проволочном абажуре ложился узорами на полки, ларчики, гроссбухи с образцами и крошечные фиалы из цветного стекла. В углу зашуршало. Дик повернулся на звук — рыжеволосая девушка, чью шею обнимал сиявший белизной воротник, а кисти — такие же манжеты, отложила вязание и поднялась с табурета. — Молодой господин желает перчатки? Для себя или для дамы? У нас самая мягкая лайка и наппа из Тармы. Тончайшее алатское кружево. Шелк и бархат. Масла для рук из миндаля, виноградной косточки, оливы, облепихи. Эссенции розы и жасмина... Ее облик показался ему мучительно знакомым. Пухлые щеки, ямочка на подбородке, кудряшки... Нет, кудряшки сейчас собраны тугим узлом на затылке. А в прошлый раз медные завитки спускались ей на грудь, оттеняя молочную кожу. — Бесс Мартин? — выпалил Дик. Коралловые губы шевельнулись, но речь будто отрезало. Она окинула Дика быстрым взглядом, не узнала, но приняла как данность, что они раньше встречались. Стрельнула глазами вправо-влево: нет ли непрошенных свидетелей? — Мы весной... Я... Ты... — Тихо! — зашипела она. Дик охотно заткнулся. Все равно он сейчас не смог бы сказать ничего внятного. Щеки горели — то ли от стыда, то ли от духоты. До чего же неловко... — Простите ради Создателя, — смягчилась Бесс. — Я растерялась, вы застигли меня врасплох. Догадываюсь, откуда мы знакомы, но, видите ли, я дорожу своей репутацией и не хотела бы, чтобы на моей службе стало известно, как я провожу вечера. Хозяйка долго разбираться не будет, сразу вышвырнет. — Это ты меня прости...те, — лицо Дика вспыхнуло еще жарче. — Я тоже растерялся, вот и вырвалось. Бесс тепло улыбнулась. — Что вы желаете купить? — Ничего. Мне нужна черная пара из надорских кружев, но это только условный знак. Ты, наверное, должна кому-то передать мои слова? Она недоверчиво распахнула глаза — большие, зеленые, опушенные густыми ресницами, — но потом словно о чем-то вспомнила, кивнула. — Я скажу Линтону, пусть разбирается. Подождете здесь? Дик согласился, и Бесс провела его в свой закуток: мыском туфли пихнула корзинку с вязанием под табурет, придвинула ближе жаровню, попросила садиться. Среди ее вещей аромат памятных Дику цветочных духов возобладал над тяжелыми запахами масел, как тенор взмывает над басовой органной партией. Убедившись, что гость устроен с удобством, Бесс поспешила вглубь лавки. Напоследок ее юбки раздулись, показалась лодыжка в белоснежном чулке, и воспоминания о том, как Бесс снимала перед ним платье, увлекала на постель, объяли Дика. Он с силой зажмурился, надавил на веки костяшками, пока перед глазами не заплясали оранжевые пятна. Нет, он не станет думать о ней. Плотские желания сейчас совершенно не к месту. — Линтон отправил сына к хозяйке и велел мне тем временем вас развлечь, — Бесс вернулась, все такая же улыбчивая и милая. — Сварить вам шадди? Да? Но для начала... поверьте, мне очень стыдно спрашивать... как вас зовут? Она развела руками и захихикала: такая уж я легкомысленная. Преодолевая неловкость, Дик назвал свое имя, напомнил о ночной пальбе, Арно, Марьетт, подаренном изумрудном перстне, и Бесс просияла: — О, как я вам за него благодарна! Этот перстень я продала ювелиру и заплатила доброй женщине, чтобы она взяла к себе в деревню дочь, пока та не подрастет. — Д-дочь? — переспросил Дик. В нем всколыхнулось странное — недоверие напополам с беспокойством, призрак радости, неужели?.. Бывает ли так? Он и не подозревал. Как быть, если да? Святой Алан, он даже не представлял, успело бы родиться дитя, зачатое от их близости. Да и отца своего ребенка Бесс сохранила бы в сердце, правда? Она будто угадала его затруднение: — Джин четыре года, и мне совершенно не с кем ее оставить. Дик спрятал чувства за чашечкой с шадди. Торговля шла ни шатко ни валко. Они с Бесс проговорили бы еще долго, но с улицы, отдуваясь, ворвался мальчик (тот, что дразнил котов), юркнул между драпировок и затопал по лестнице на второй этаж. Почти сразу в лавку спустился управляющий Линтон, теребя связку ключей. — Сударь, — поклонился он Дику, — хозяйка шлет вам наитеплейшие приветствия и просит прощения. Раньше вечера из дворца ей никак не вырваться. Не побрезгуйте нашим гостеприимством, будьте так добры. Позвольте я провожу вас в дальние комнаты, где вы сможете отдохнуть и скоротать часок за книгой. Направляясь на улицу Святого Эгидия, Дик собирался дождаться старую маркизу во что бы то ни стало. Он никуда не спешил. Вдобавок веки слипались — давала о себе знать ночь без сна. Отчего бы не согласиться, если предлагают отдохнуть? Они ступили на жилую половину. Здесь уже пахло не маслами, а старой древесиной, лавандой и супом; под ногами поскрипывали половицы, из-за стены доносились звонкие голоса. Жена и старшая дочь управляющего? Или жена и мать? Внутренние переходы лавки освещала лишь тусклая лампа на крюке у лестницы, прямо под ней детской рукой выцарапали паука. Управляющий Линтон отпер дверь, окованную железом, и не успел Дик ничего понять, как его толкнули в спину. Грохнуло, ключ провернулся с той стороны. По первости он застыл. В голове заметалось испуганное «Попался! Попался!». Попался как мышь на подброшенный в мышеловку сыр. Дик хотел развернуться, но запнулся о мешок с чем-то мягким, оступился и, схватившись за жердь, занозил палец. Темнота, духота, беспомощность, да еще и эта досадная ранка — все наложилось друг на друга. Он врезал кулаками по доскам. Попался. Попался. Вот тебе и маскировка. Вот и разъезды по Олларии с открытым лицом. Дик вложил в удар всю силу, весь гнев на королевских прихвостней, заколотил беспорядочно, но дверь даже не дрогнула. Зато заныли разбитые костяшки. Разрубленный Змей! Какой же он дурак, если хоть на миг поверил, что бабка Ивонн Маран пойдет против семьи ради него! Дурак первостатейный! Он бы заметался от стены к стене, но пол в каморе, где его заперли, был завален непонятным хламом. Он высадил бы окно и спрыгнул с любой высоты, но здесь не было окна. Похоже, его заперли в кладовой с товаром. Дик рухнул на тюк ткани, точно ему перерубили подколенные жилы, извлек из ножен шпагу и кинжал. Скоро в коридорчике забряцают оружием солдаты. Ну ничего, он дорого продаст свою жизнь! ...Он не знал, сколько часов прошло, прежде чем перед его темницей остановились шаги. Снаружи заспорили, но слов было не разобрать, наконец Линтон рявкнул: «Поняла?», выслушал ответ, и в замочную скважину вставили ключ. Дик вскочил, приник спиной к стенке, стряхнул с себя дремотную одурь. Руки в последний миг поймали соскользнувшие с колен шпагу и кинжал. Щелчок, скрип... Хвала Создателю, он догадался зажмуриться — иначе хлынувший из коридора свет ослепил бы его. — Ну, иди! — приказал Линтон, подняв повыше огарок, и в каморку шагнула Бесс. К груди она прижимала жестяной кувшин с пивом и тряпицу, в которой, судя по всему, было завернуто что-то съестное. Решили покормить пленника? Значит, выдавать его королевским гвардейцам прямо сейчас не станут? Линтон побоялся входить, замер у порога, заслонив щель между дверью и косяком, а к Дику отправил работницу. Заставил кого не жалко на случай, если вместо «Добрый вечер» пленник поприветствует его тремя бье стали в живот. Трусливый слизняк! О такого и шпагу марать жалко. — Сударь? Вы где прячетесь, сударь? — закричала Бесс, хотя ее огромные глаза смотрели прямо на блестевший в полумраке кинжал, которого Линтон со своего места не видел. Никогда прежде Дику не доводилось соображать так быстро. Он выронил оружие на тюки, ухватил Бесс за руку и рванул на себя. Пиво в кувшине плеснуло, но не пролилось. — Сударь! — В «Белой кобыле», что на соседней улочке, найди людей, одетых как я, — зашептал он ей на ухо. — Расскажи, что видела. Я отблагодарю. Бесс завизжала, будто по ее ноге, цепляясь коготками за чулок, взбиралась крыса. Пихнула ему в руки кувшин со свертком и шарахнулась к выходу. Линтон пропустил ее, дверь хлопнула, напоследок Дик различил виноватое «Ну, не прирезал же он тебя? Не прирезал?». Он не знал, расслышала ли Бесс шепот, а если расслышала, осмелится ли помочь, но больше надеяться было не на кого. Сердце колотилось часто-часто. Тело опять бросило в жар — женщина, с которой он пережил свое первое наслаждение, прижималась к нему так тесно, ее бедра и грудь... Дик потряс головой, сам себе напомнив пса после купания в речке. Стукнулся затылком о стену. И еще раз, чтобы боль точно отогнала все мысли о непристойном. ...Бесконечное время спустя кто-то пробежал мимо его каморы. Сквозь каменную кладку донесся разговор на повышенных тонах. Потом опять мимо протопали, что-то упало, бахнуло. Неужели у Бесс все получилось, и надорские гвардейцы явились его вызволять?! На третий раз бегун остановился возле двери. Дик весь подобрался. Снаружи брякнуло. Наверное, ключи уронили? По замку зацарапали, будто пытались ощупью попасть в узкую скважину. Наконец механизм щелкнул, женщина с трясущимися руками и белым от страха лицом потянула на себя тяжелую створку. — Уходите! — закричала она. Дик с радостью повиновался. В лавке было яблоку негде упасть. Уэстон и Пинксей зажали управляющего у полок, заставленных ларчиками для перчаток. Нос Линтона кровил, на горло плашмя давил кинжал, с каким охотятся на медведей, а глаза, не отрываясь, следили за Лойком, Джейвсом и Оксхоллом — эти трое держали факелы в полубье от стола с самым дорогим товаром. Робетби загородил собой выход. Доулинг, очевидно, приглядывал за улицей и лошадьми. Дик опасался покровительственности или плохо скрытых усмешек: «Что он за олух, если позволил себя поймать?», но лица обернувшихся к нему гвардейцев выражали только тревогу и облегчение. — Вы целы, герцог? — спросил Уэстон. Как ни волновался Линтон за бесценные кожи и масла, последнее слово достигло и его рассудка. «Герцог?», — повторил он одними губами. Так значит, хозяйка держала его в неведении? — Со мной все хорошо, — отозвался Дик с теплотой. — Спасибо, вы подоспели как раз вовремя. — Прикажете спалить эту конуру? — подал голос Джейвс, чьи родители жили не богаче собственных овцепасов. — Не стоит. Не хочу, чтобы сюда сбежались стражники со всей округи. Мы уходим. Снаружи уже зажгли фонари, и это словно бы стало сигналом заканчивать торговлю: в соседних лавках скрипели ставни, шуршали метлы, слышались пожелания доброй ночи. Над шпилем церкви святого Эгидия взошла луна. Мороз окреп, впился крошечными иголочками в щеки. Дик плотнее запахнул плащ, заметил Бесс рядом с подкручивавшим усы Доулингом — и этот не устоял перед ее чарами... — Лучше тебе не показываться на службе, — Дик отвязал кошель с гайифским золотом и протянул ей. — Спасибо, и прощай. Бесс охнула, рассыпалась в благодарностях и, покосившись на лавку, откуда в любой момент мог выглянуть разгневанный Линтон, поспешила вниз по улице. — Возвращаемся к графу Эрвину, — скомандовал Дик, когда все его надорцы уселись верхом.