Забытый эдикт

Они застали Эрвина Литенкетте в воротах, когда тот уже собирался ехать в Ружский дворец. — Можно нам присоединиться к вашей свите? — спросил Дик, осадив коня. Эрвин окинул его взглядом, будто удостоверился, что из скитаний по городу вернулся все тот же неугомонный, причинявший беспокойство Ричард Окделл. Так осматривают кота после долгого загула: цел, жив, лапы на месте? — А вы поручитесь, что вас не узнают? — Меня не узнали даже слуги из особняка Алва. Думаю, придворные не узнают и подавно. — Хорошо, — Эрвин скупо улыбнулся. — Но постарайтесь не привлекать к себе внимания. Дик и его свита пристроились в конец процессии. Эрвин приказал трогаться шагом. Каждый четвертый ноймарец нес факел, и алые искры падали в грязный снег, чтобы угаснуть. От лошадиных морд шел пар, подковы выбивали дробь из мерзлых булыжников. Отряд ехал по городу — самому большому и многолюдному в Талиге, — но отчего-то вокруг было тихо, и вечер казался хрустально-неподвижным. Черные заборы и молчаливые дома, звезды — будто крупинки льда на разостланных траурных юбках, безветрие, колдовской сон. Было не так уж поздно — летом в это время еще закатывалось солнце, край неба тлел, и пели птицы, — но сейчас улицы точно вымерли. Дик уставился на конскую шею. Маркиза велела запереть его — зачем? Не прислала Колиньяровых лакеев, не поднесла Оллару на блюдечке. Может, не успела? Или решила придержать, как колоду в рукаве? Вспомнился вечер после королевского приема: под повязкой ныла рука, аромат морисских благовоний таял, смешиваясь с запахом сирени, а он, Дик, читал записку маркизы и радовался, что в полной хищников Олларии у него есть родная душа. Дурак. Точно в сказке: поверил старухе, которая пообещала ему жизнь в пряничном домике, а сама посадила в клетку. Верить можно только Рокэ. Он не лгал, не предавал, велел спасать раньше себя, и ради него Дик направлялся в логово своего злейшего врага. А если управляющий Линтон опишет маркизе, в каком мундире был пленник, и она поймет, где он прячется? Если резиденцию Ноймариненов окружат солдаты? Осмелятся ли они штурмовать дом королевского племянника... У Дика похолодело внутри. Нужно обязательно предупредить Эрвина. И, наверное, им с надорцами придется искать себе другое убежище. У выезда на площадь отряд остановили королевские гвардейцы. Эрвин назвал свое имя, и теньент Давенпорт, который в прежние годы был его сослуживцем, неохотно пропустил их. Крыши дворца будто обвели белым мелком, чтобы не сливались с небом. Люкарны, мансарды для слуг, дымоходы, обледенелые карнизы, башенки — все сияло холодным ночным серебром. Сквозь высокие окна нижних этажей едва пробивался свет. Люди внутри или коротали вечер при огарке (вот так причуда для богатейших вельмож!), или секретничали, задернув занавеси. Но необычнее всего была тишина. Ниоткуда не долетало музыки. Дик оглядел вытоптанный снег перед порталом и чахлые деревца, которые укутали тряпьем от мороза. Где вереница карет? Где раскланивающиеся друг с другом кавалеры и дамы в бриллиантах? Будь он проклят, если в Ружском дворце не творилось что-то странное. Стоило лишь присмотреться, как подозрительное полезло отовсюду. В верхней галерее замелькал огонек. Показался в первом окне, потом пропал, чтобы появиться во втором, дальше, дальше — будто по коридору бежал человек со свечой. Хлопнули двери, хлопнули ставни. За стеклом эркера, видные как на ладони, лакеи потрошили роскошно обставленный кабинет: вытаскивали ящики из столов, срывали со стен панели, вспарывали обивку кресел. А снаружи взволнованно переговаривались гвардейцы, прислонив алебарды к статуе. Эрвин, который тоже почуял неладное, спрыгнул с коня и, чеканя шаг, подошел к ним. Двое плечистых ноймарцев, Меклен и Каттерфельд, присоединились к господину, Дик последовал за ними. — Я Эрвин граф Литенкетте, третий сын герцога Ноймаринен и ее высочества принцессы Оллар, сестры нашего доброго государя. С кем имею честь говорить? — Рядовой гвардии Лоу, — вытянулся в струнку правый алебардист. — Рядовой гвардии Дюран! — назвался левый. — Я не был в столице с весны, — заметил Эрвин. — Неужели его величество отменил музыкальные вечера? Или запретил собираться на них самому изысканному обществу? Гвардейцы переглянулись с одинаковым замешательством на лицах. Наконец Дюран, старший из двоих, ответил: — Граф, лучше вам обо всем спросить у капитана Мевена. — В таком случае пропустите меня и моих спутников. Первое, что увидел Дик в просторном, украшенном росписями зале, — это цепочка багряных следов, которая тянулась наискосок по мраморным плитам, словно кто-то вступил в кровь, но не счел нужным отереть ноги. У лестницы валялись осколки вазы. Выпавшие из нее кипарисовые веточки разлетелись веером. Половина свечей в канделябре у входа оплыла, почему их не заменили? Где слуги? Пользуясь тем, что рядом нет посторонних, Дик поравнялся с Эрвином, но не успел ничего сказать — тот поднял руку в предостерегающем жесте. Сверху доносились сердитые голоса, и голоса эти приближались. — ...Обыщите все бордели и притоны! — на ходу приказывал дворянин в черно-белом мундире с золотым шитьем. — Хоть из-под земли достаньте брата мерзавки! Кто-нибудь знает, где живет граф Лэ? За ним к балюстраде выбежали гвардейцы, они загалдели вразнобой, и командир указал жезлом на пятерых по очереди. — Хорошо. Вы. Под мою ответственность возьмите подкрепление из городского гарнизона и отправляйтесь на улицу Петуха. Остальным — искать герцога Маран-Эпинэ, — он брезгливо передернулся. — Исполнять! Эту ночь вся проклятая семейка должна встретить в Багерлее! Гвардейцы трусцой ссыпались по широкой лестнице. Их командир посмотрел вниз, запнулся взглядом о четверку в багряно-белом и склонился над балюстрадой. — Виконт Мевен, — Эрвин запрокинул голову и выступил вперед, отодвигая Дика себе за спину, — вы меня помните? — Граф Литенкетте? Откуда вы взялись? — Явился засвидетельствовать свое почтение его величеству, — с холодком ответил Эрвин. — Могу я узнать, с каких пор родичей короля встречают в Ружском дворце подобными вопросами? Лицо Мевена отразило сразу несколько чувств, над которыми под конец возобладало облегчение. Он выпрямился и поспешил к лестнице. — Я прошу прощения, за меня говорила усталость, — когда до Эрвина оставалось с десяток шагов, Мевен поклонился. — Если бы вы только знали, что у нас стряслось, граф... — И что же? — судя по тону, Эрвин еще не сменил гнев на милость. — Колиньяры отравили нашего государя и пытались узурпировать трон! От услышанного у Дика застыл воздух в легких, рядом ахнул ноймарец Меклен. Оллар отравлен? Неужели ему не придется?.. — Как?! — выдохнул Эрвин. — Ведь только вчера казнили одних отравителей. Сегодня уже другие? — Вы только вдумайтесь, какое коварство! — продолжал Мевен, на его бледном лице лихорадочно блестели глаза. — Они опорочили ее величество Катарину и заставили нашего государя усомниться в законнорожденности кронпринца! Отыскали бродяжку, который за полсуана присягнул, что слышал, будто герцог Алва раздает яды всем подряд, и тем самым оклеветали второго наследника престола! Если честно, я уже не знаю, справедливо ли казнили братьев Ариго. Может, их тоже оговорили, потому что Колиньяр расчищал дорогу себе и своей шлюхе? Или не себе, а агарисскому претенденту, к которому переметнулся его протеже Люра? — Чужой и все его кошки! — спина Эрвина закаменела. — На что они только рассчитывали? Что Талиг примет авантюристов с распростертыми объятьями? Надеюсь, суд вынесет им самый суровый приговор. Как себя чувствует дядя? — Увы, — глаза Мевена подернулись влагой. — Час назад его величество Фердинанд отошел в лучший мир. Вечный позор на мое имя... Как же нам всем повезло, что вы оказались в столице, граф. У вас есть военный опыт, в ваших жилах течет кровь Олларов — вы могли бы на время взять власть в свои руки. — По закону Франциска она принадлежит герцогу Алва. Я никогда не посягну на чужое. — При мне нашему покойному государю докладывали, что герцог Алва не здоров. Не знаю, в каком он состоянии, но мы должны исходить из худшего, граф. Враг у Кольца Эрнани, буквально у наших ворот! А его величество Карл еще слишком мал, чтобы самому возглавить сопротивление... — Он уже прибыл из Ноймара? — Да. Пять дней назад. — Надеюсь, он под надежной охраной? — Под самой надежной, какую я только в силах предоставить. У дверей его покоев дежурят лучшие гвардейцы. Всю его пищу, одежду и игрушки тщательнейшим образом проверяют старые слуги. Этим людям известно, что за любой промах они ответят головой. — Полагаюсь на ваше слово, виконт. — После того как убили короля, которого я клялся охранять ценой своей жизни, мое слово стоит недорого, — с горечью отозвался Мевен. — Но если беда случится и с его сыном, я сам себе буду судьей и палачом. — Степень вашей вины определит регент. А пока успокойте свою совесть. Не время давать волю чувствам, у нас есть дела поважнее. — Вы правы, граф. Простите, я... я человек не великого рода и был совершенно не готов к тому, что однажды мне придется решать... брать на себя ответственность... Я сделал, что мог: взял под стражу Колиньяров, скомандовал обыскать их покои — и то, превысив свои полномочия, — но я считал, что, кроме меня, некому поддерживать порядок. Теперь — приказывайте, повинуюсь вам, как ближайшему родичу нашего маленького короля. Эрвин выпрямился и будто бы даже стал выше ростом. — Относительно Колиньяров — считайте, что действовали с полного моего одобрения. Пусть призовут кардинала и епископа Олларии, чтобы они провели над телом дяди все необходимые обряды. Сколько людей вам подчиняется? — Две тысячи шестьсот сорок восемь. Половина на посту, другая половина отдыхает на квартирах, но я разослал гонцов — скоро все соберутся здесь. — Хорошо. Если новость разлетится по городу, не допустите погромов в аристократических кварталах и разорения дворца. А я отправляюсь в Багерлее, чтобы освободить ее величество вдовствующую королеву и регента. — Слушаюсь! — выпалил Мевен и поклонился с видом человека, который перевалил на чужие плечи свод небесный, никак не меньше. Пока они мчали по скованной морозом Олларии, пока Эрвин ругался сперва со стражей у подъемного моста, а после — с комендантом Багерлее, сердце Дика выпрыгивало из груди. Король мертв. Рокэ болен. Могло ли это на дознавательском жаргоне означать, что его искалечили пытками? Все тело пробрало зловещим холодом, и Дик вздрогнул, натянул поводья, отчего лошадь под ним недовольно фыркнула. Посмели бы его пытать? Владетеля Кэналлоа, потомка древних богов — посмели бы, как простого смертного? Не побоялись бы возмездия высших сил? Перед зажмуренными глазами возникал образ, нарисованный двумя художниками — памятью и воображением. Спина, которую исполосовали плетью поверх старых шрамов. Тонкие пальцы в зажимах. Поникшая голова, черные волосы падают на лицо, а руки тянет вверх дыба... Нет! Нет-нет-нет-нет! Такого не могло случиться! Не могло. Не могло... Но сколько бы он ни повторял одно и то же, возражения камешками тонули в темном омуте, у которого не было дна. — ...Желаете, чтобы я на всю площадь прокричал то, что составляет государственную тайну?! Немедленно опустите мост! Иначе, клянусь, завтра же вас расстреляют за пособничество Ракану! Должно быть, довод Эрвина подействовал на коменданта — тот выбранился, сплюнул со стены в ров, но все-таки распорядился впустить их в крепость. Душераздирающе заскрежетали механизмы, залязгали цепи. Не успел мост коснуться земли, как Эрвин дал коню шенкелей и очутился во внутреннем дворике, пока тюремное начальство не передумало. Свита следовала за ним по пятам. Комендант забормотал про письменные указы, про не им заведенный устав, но Эрвин в ответ только рыкнул: «От кого указ? От пятилетнего мальчика? Король мертв!», и тот молча повел их между призрачно-черных строений. Снег скрипел под сапогами. Дика почти трясло: сейчас он увидит Рокэ, и ради этого даже не придется убивать Фердинанда Оллара. Над Диком смилостивились, не потребовали жизнь в уплату за самое дорогое: человека, с которым... (он стал тем, кто он есть, окреп, преодолел свои страхи), которого... (считал всемогущим, побаивался и мечтал впечатлить), по которому... (до дрожи скучал). Рокэ означал для него больше, чем кто бы то ни было в целом мире, и чтобы излить все потаенные чувства, не хватило бы самой долгой поэмы. Невозможно было описать, как действовали на Дика его успокаивающее присутствие, пересыпанное насмешками тепло, помощь. Голос — чуть хрипловатый, различимый и в бою, и на пирушке; взгляд — точно прикосновение солнца. Способность подарить все, а потом отпустить, не прося ничего взамен. Варварская необузданность в драке. Варварски необузданная красота. Как он забывал себя в любви, а с ним терялся от удовольствия Дик. Сердце колотилось так быстро и громко, что Дик прижал ладонь к груди. Дыхание сбивалось, лицу стало жарко. Он остановился у стены, чтобы прийти в себя. К счастью, комендант как раз забряцал ключами — похоже, их путь по Багерлее закончился. — Пойдите растолкайте кузнеца, — бросил он караульным и дернул на себя дверь. Внутрь, кроме коменданта, вошли Эрвин, Дик, Меклен и Каттерфельд с факелами. Ночь не позволяла оценить, что это за место, но судя по крутым ступеням винтовой лестницы — вряд ли тюремный госпиталь. Создатель... Неужели Оллар запретил лечить Рокэ? Где же его рыцарская честь? Где же уважение к поверженному противнику? Сразу видно, у кого в жилах течет подлая кровь! Они поднялись на четвертый этаж, под самую крышу, и комендант отпер дверь единственной камеры. В темноту протянулась дорожка света, на них пахнуло птичником, зимний ветер едва не задул факелы. Вперед шагнул Эрвин: — Герцог Алва, вы здесь? Это походило на взрыв пороховницы, которую шутки ради бросили в костер. С пола взметнулись пыль, соломинки и перья, захлопали крылья, воздух наполнило низкое воркование — с места снялась добрая сотня голубей. Они заметались под потолком, оповещая сородичей об опасности. Из углов вылетали новые и новые птицы, присоединяли свои голоса к испуганному хору, и замкнутый в крошечной комнатушке звук становился все громче, все невыносимее. — Господин комендант, — с угрозой произнес Эрвин, — вы надо мной издеваетесь? И тут Дик заметил у стены человеческую фигуру. Он оттолкнул плечом Эрвина (что являлось немыслимым нарушением субординации для ноймарского гвардейца), ринулся в каземат, упал на колени и провел ладонями по черному кокону. Теплый. Человек. Они правда нашли человека. Он лежал в странной позе — съежившись, держа голову неправильно, неестественно... Когда рядом, распугав голубей огнем, замер великан Каттерфельд, Дик понял, в чем дело. На Рокэ надели железный ошейник, чтобы лишить отдыха и сна, но хворь настолько подточила его силы, что он провалился в беспамятство. Его щеки запали, глаза ввалились, губы запеклись, лицо обросло, потемнело от грязи. В волосах запутались сухие травинки и нанесенная ветром труха, а руки сковывали тяжелые кандалы. Вопреки всему он оставался красив, уже не как блистательный герцог, а как мученик, которого пытками склоняли оговорить себя. Если не хуже... Рокэ заперли на открытом чердаке, когда в городе свирепствовали морозы. Тюремщики желали, чтобы он околел. Умер. Дик склонился ниже, обхватил его плечи в безотчетной попытке согреть, но ощутил... тепло? Значит, в первый раз ему не померещилось? Всю одежду Рокэ — суконный плащ, колет, штаны и даже чулки — усеяли крошечные дырочки от птичьих когтей. Неужели голуби грели его? — Как вы посмели обращаться с герцогом Кэналлоа подобным образом?! — закричал Эрвин. — Свинья! — У меня был приказ!.. — начал было комендант. — Чтобы исполнять некоторые приказы, нужно быть последней тварью, — прошипел Эрвин. — В чем бы ни подозревали вашего узника, он имел право дожить до суда. А вы лишили его этого права! Глазам стало горячо. Знакомое лицо с хищно заломленными бровями расплылось, расплылся черный плащ, в который Рокэ завернулся, как в кокон. Дик заморгал, чтобы вернуть ясность зрению, поднес дрожащую руку к его носу и рту. Долгие мгновения спустя пальцев коснулся слабый выдох. Жив. Еще жив. — Помогите мне! — звонким, будто бы не своим голосом взмолился Дик. Каттерфельд сунул факел Меклену и присел рядом. Крепкий и сильный, он подхватил Рокэ легко, как тряпичную куклу — да куклой он сейчас и казался, совершенно бесплотный, маленький... Дик встал, придержал ошейник — чтобы тот не давил на шею Рокэ, пока ноймарец будет нести его вниз. — Герцог, думаю, нам стоит разделиться, — сказал Эрвин, когда они вышли на воздух. — Господину регенту нужна помощь кузнеца, а потом лекаря. Отправляйтесь на улицу Мимоз. — Я так и хотел, — отозвался Дик. — А я сопровожу ее величество до Ружского дворца и наведаюсь в казармы. Нужно немедленно отправить разведчиков к Кольцу Эрнани, чтобы армия Люра не взяла столицу, пока мы слабы и деморализованы. Не зная, что сказать, Дик кивнул Эрвину на прощание. Каттерфельд подошел к Уэстону и Доулингу, они приняли из его рук драгоценную ношу. Караульный вызвался провести их к мастеру Джеку (должно быть, здешнему кузнецу), и отряды разошлись в разные стороны. Напоследок Дик услышал угрожающий голос Эрвина: — Показывайте, где королева. Надеюсь, ее содержат в более достойных условиях.