Забытый эдикт

Когда мастер Джек, трижды грохнув молотом, избавил Рокэ от кандалов и железного «воротника», у Дика перехватило дыхание. Раны, глубокие, воспаленные, обвивали его запястья, точно пара браслетов, змеились вокруг шеи лунками из-под ржавых шипов. Шрамы от них останутся на всю жизнь, как те, на спине... Если бы Оллар не был уже мертв, Дик придушил бы его за это голыми руками, и плевать на последствия. — Прикажете нанять карету, герцог? — спросил Джейвс. — Нет, — его голос вывел Дика из оцепенения. — Много ты видел извозчиков у ворот Багерлее? Тем более ночью? Соорудите носилки. Пока надорцы разыскивали в кузнице жерди, стелили плащи и закрепляли их пряжками, Дик, устроившись на куче угля, уложил Рокэ себе на колени. Склонился, чтобы быть ближе, а сердце заходилось, ликовало. Ему все не верилось. Ведь еще утром тюремные стены мнились непреодолимыми, еще днем он и сам угодил в западню, еще вечером думал, где бы скрыться со свитой. И вот — они вместе. Им больше некого страшиться. Руки подрагивали, но Дик то склонялся пригладить колет на груди Рокэ, то напрягал ногу, чтобы явственнее ощутить его тяжесть, то касался предплечья — ни с чего, без причины, просто убедиться, что не грезит. Мог ли он вообразить раньше, что решится на такое при людях? Нипочем. Но пришло время, когда въевшийся в кости страх «вдруг на меня не так посмотрят, не тем сочтут» стал жалок и смешон, словно выползок, который бросила змея на лесной дороге. По-настоящему тревожило то, что от всех манипуляций Рокэ не очнулся. Придерживая его голову, Дик чувствовал, как горят скулы и лоб, слышал, как тяжело, с присвистом он дышит. Остывающий горн бросал на заострившееся лицо алые отсветы. Бурая корка на ранах треснула, и манжеты обагрила свежая кровь. А сколько ее пролилось прежде? Святой Алан, только бы они не опоздали... Когда носилки были готовы, Оксхолл и Пинксей осторожно перенесли Рокэ. Дик накрыл его своим меховым плащом. Четверо надорцев, взобравшись верхом, подхватили жерди за концы, и отряд двинулся к подъемному мосту, прочь из Багерлее. Дик охотно пустил бы коня карьером, чтобы ворота с бронзовыми воронами поскорее сомкнулись за их спинами, отрезая от опасностей, но тряска могла навредить Рокэ, и потому они не спешили. Благо он помнил дорогу — плутать по сонным улицам им не придется. Перед резиденцией Алва, как и вчера, дежурили городские стражники. Они грелись у костерка, передавая друг другу бурдюк вина, но при виде всадников вспомнили о службе. Капрал в шлеме выступил вперед, потребовал пропуск. Дик выкрикнул: — Король Фердинанд мертв! Герцог Алва — регент короля Карла, и он вернулся к себе домой! Пораженные стражники сами расступились в стороны. Дик пересказывал Хуану и рэю Корунье услышанное во дворце, пока те несли Рокэ на второй этаж, в герцогские покои. Им навстречу выбегали слуги в колпаках и ночных сорочках, высовывались из дверей, свешивались с перил и, ничего не понимая, широко улыбались в ответ на его улыбку. — Он болен, — закончил Дик. — Не хочу, чтобы утром сюда явились шавки, которые еще вчера ползали на брюхе перед Олларом, и принялись донимать его. — Как велите, дор, — усмехнулся Корунья. — Немедля скажу охране никого не впускать. — Только графа Эрвина и его гонцов, — подумав, решил Дик. — А остальные пусть катятся... к Леворукому. Корунья поклонился и ушел, Хуан покинул их еще раньше, чтобы отдать распоряжения слугам. В спальне девушки взбивали перины, перестилали простыни, радостно щебеча; Луис растапливал камин, а здесь, за портьерой и тонкой деревянной перегородкой, они с Рокэ были совсем одни. Опираясь на мыски ног, Дик присел у низкой кушетки, куда кэналлийцы опустили носилки со своим господином. Рокэ еще пребывал в беспамятстве, но теперь все будет хорошо. Никто не посмеет навредить им. Мысли Дика будто споткнулись об этот порог, рассыпались счастливым фейерверком — сбылось то, о чем он мечтал, и даже то, о чем мечтать не смел, можно больше не думать, не беспокоиться, можно... Его разбудили шум и свет. Вот же олух! Умудрился заснуть, прислонившись к раме кушетки! Дик дернулся, потерял равновесие и плюхнулся на пол, ошалело озираясь. Трое кэналлийцев внесли огромную лохань, дно которой застелили белым полотном. Вода в ней отчего-то была не прозрачной, а светло-зеленой и пахла лекарственной горечью. Хуан расставлял по столам канделябры и одну за другой поджигал свечи. В углу звякнули пузырьки — их раскладывал старик с заплетенными в косу седыми волосами. Он обернулся, обратился к Хуану на странном наречии, и Дик узнал мастера-алхимика, который весной очищал от яда его фамильный перстень и герцогскую цепь. Стало быть, он еще и лекарь?.. — Подвиньтесь, дор, — тихо попросил Хуан, приблизившись. Дик шарахнулся в сторону и чуть не упал, наступив коленом себе на штанину. Хуан шагнул к кушетке, сбросил на пол плащ, которым был укрыт Рокэ, огоньки свечей отразились в лезвии кинжала. Дик привстал — какое бы безумие здесь ни творилось, он не позволит, не позволит!.. — но Хуан полоснул по шву грязного, окровавленного колета, а затем разрезал рукава рубашки, намертво присохшие к запястьям Рокэ, и у Дика отлегло от сердца. О чем он только думает? Ну точно — не до конца проснулся. Все опасности уже позади. — Если вы устали, дор, отдохните, — сказал Хуан, не поворачиваясь. — Ваши покои уже готовы. А мы тут и вдвоем с Веррилахом-эшенди справимся. — Я? Нет. Я помогу, — Дик вцепился в сапог с массивной подошвой и потянул. Поджарый и жилистый — Рокэ казался маленьким лишь на руках у здоровяка Каттерфельда. Да, тюрьма и лихорадка иссушили его, но он оставался воином, и теперь на его теле, будто вытесанном из алвасетского мрамора, явственнее обозначились мышцы. Сила Рокэ дремала, как дремлет огонь в прогоревших углях, а разум тонул в волнах жара. Нагота сделала его по-особенному уязвимым: торчал подбородок в черной щетине, выпирал кадык, стала глубже ямка между ключиц, проступили ребра, живот совершенно запал. Дик зажмурился, словно его взгляд мог оскорбить. Отчаянно хотелось прикрыть это тело, набросить поверх белых, в редкой поросли бедер простыню, чтобы никто, никто не видел Рокэ таким, но он сдержался. Хуан подхватил Рокэ под плечи, а Дик — под поясницу, и они перенесли его к лохани. Медленно погрузили в воду, так что на поверхности остались только шея и голова. В воздухе клубился пар, за пеленой которого расплывались его резкие, будто обточенные скульптором черты. Горький аромат травяных эссенций вблизи сделался почти приятным. Пока Хуан отошел, Дик, завороженный неподвижностью Рокэ, опустился на колени, зачерпнул воды и принялся осторожно омывать его лицо: брови, виски в разводах крови, скулы и щеки, лоб, тонкие веки. Наверное, от жара его бросало в пот, и он пытался утереться, забыв, что изранил руки кандалами. В памяти воскресала ночь, когда Рокэ стирал белила с лица Дика. Какими бережными были его пальцы, какими теплыми даже через мокрое полотенце, как хотелось уткнуться в них и заплакать, но Дик не осмелился — и без того показал себя хлюпиком, довольно. Здесь и сейчас Рокэ беззвучно застонал, разомкнул запекшиеся губы. Сердце Дика подпрыгнуло. Что?.. Ему больно? Может, под волосами прячется шишка? Или... Впору было стукнуть себя за недогадливость. Конечно же, его мучает жажда, вот он и ловит влагу. Дик вскочил, ища взглядом кувшин. В спальне точно найдется. Он стремглав кинулся в соседнюю комнату, схватил со столика полный кубок, на кромке которого серебрились виноградные листья (помнится, однажды Рокэ подал его Дику с отваром горичника) и понес обратно. Но увидев, что затеял Хуан, едва не выронил свою ношу на пороге. — Что вы делаете?! Хуан обернулся и спокойно попросил: — Подержите, дор, а то мне несподручно. — Вы же его уродуете! — Он солдат, — пожал плечами Хуан. — Для него это дело привычное. Так подержите? — Сначала давайте напоим, — решительно возразил Дик. Хуан кивнул. Дик прижал край кубка ко рту Рокэ, наклонил, чтобы вода лишь коснулась губ, и тот потянулся к питью. Кадык на его горле дернулся раз, другой, третий, но глаза не открылись. А когда силы его оставили, и голова опрокинулась на устланный полотном бортик, Хуан поднял бритву. Подвернув рукава, Дик обхватил ладонями шею Рокэ. С дрожью погладил выше следа от железных зазубрин, скользнул дальше, зарылся пальцами в волосы. Раньше Рокэ это нравилось. Он улыбался и жмурился, когда Дик массировал ему затылок в Тронко; вжимался в его живот у бакранского водопада, будто прося «Еще, еще», а Дик рассеянно перебирал тяжелые шелковые пряди. Сейчас эти пряди — сокровище, украшение — падали на пол, срезанные под корень. Дик отвернулся, не в силах наблюдать за тем, как бритва обнажает нетронутую загаром кожу, пронзительно белую рядом с обветренным лицом. Как Рокэ преображается в незнакомца. Возможно, Хуан действовал правильно — но для Дика это было святотатством, и все внутри кричало от невозможности его остановить. Покончив с волосами, Хуан дочиста выскоблил подбородок и щеки Рокэ, а потом они взялись его мыть. Из-под зеленой воды показывались то плечи, то спина в застарелых шрамах, то лодыжки и ступни, которые Дик тер мочалкой с мыльным корнем. Его колет и рубашка промокли, щеки разрумянились от пара. Рокэ, податливый, безволосый, походил не на человека, а на гомункула, который дозрел в чане чернокнижника, — осталось только извлечь и вдохнуть жизнь. Дик гнал от себя эти мысли. Они были мерзкими, пустыми. Можно подумать, все его чувства — лишь к красивому телу! Нет. Совсем даже наоборот. Ему просто непривычно видеть Рокэ таким, ему просто слишком страшно, что... болезнь убьет Рокэ, ничего не поможет, он опоздал (опоздал-опоздал-опоздал), и золото будущего счастья обернется трухой и черепками. После мытья Рокэ облачили в длинную, до пят, ночную сорочку. Мориск-алхимик смазал раны от кандалов резко пахнущей мазью, наложил корпию и обмотал полосками белоснежного полотна. Потом накапал ему на язык гадкого даже на вид лекарства, отступил и поклонился — будто клюнул крючковатым носом. Хуан что-то спросил. Алхимик ворчливо ответил и удалился, сочтя свой долг выполненным. Слуги из спальни уже ушли. После них остался жарко полыхающий камин, кувшин с лимонадом и сосновая веточка на столике у кровати — смолистая, в каплях талого снега. Дик пригладил иголки и улыбнулся. Домочадцы любили Рокэ, разве о постылом хозяине заботились бы так трогательно? Вот и он... Что именно «вот и он» Дик не додумал — Хуан заслонил огонь ширмой, отвлек. Согнувшись, подобрал согретые мешочки с песком и уложил один в ногах Рокэ, а два других — по бокам от груди. Укрывали его пуховым одеялом вместе. — Отдохните, дор Рикардо, я за ним пригляжу, — Хуан грузно опустился в кресло возле окна. — Нет. Я... я хочу остаться. — Идите тогда на мое место? — Нет. Сесть бы на пол у кровати, уткнуться лбом в перину рядом с рукой Рокэ и... что? Задремать, воображая, как теплые пальцы ласково треплют ему вихры? Дик знал, что сейчас не перенесет разлуки — ему необходимо было смотреть на Рокэ, слышать его размеренное дыхание, прикасаться к нему, пусть бы через одеяло. Точно псу, который не мыслит жизни без своего человека. Лишние бье между ними — как непреодолимая толща воды, когда запутался в стеблях озерной травы, живот подводит от страха, а в глазах темнеет. Хуан встал, посмотрел озадаченно. — Вы можете сесть в изголовье с другой стороны... А ведь правда! Дик сбросил сапоги, чулки, шейный платок и колет, обогнул кровать и устроился среди подушек, подобрав под себя ноги. Хуан постоял-постоял и развязал синий шнур. Тяжелый бархатный полог опал, отрезав их с Рокэ от мира. Вскоре послышались удаляющиеся шаги, притворилась дверь в конце анфилады. Стало темно и тихо. Они были в безопасности — за крепкими воротами, за надежными стенами, за спинами верной охраны. Они были наедине. В камине потрескивало пламя, а крахмальные простыни едва различимо похрустывали, когда Рокэ дышал. Его близость тревожила и успокаивала одновременно, его присутствие ощущалось глубоко в подкорке и оставалось обманчивым, эфемерным. Громко билась кровь в жилах. Дик распахнул глаза во всю ширь, но так и не понял, видит он на подушках лицо или только тень. Захотелось обнять Рокэ, обхватить, обвиться, будто они — близнецы в материнской утробе. Прижаться губами к губам и вышептать, высказать все, о чем не смеет подумать. Захотелось... Дика затрясло, и он сцепил руки в замок. Мало ли чего ему хочется. Рокэ спит, нельзя нарушать его сон. Пусть так будет, Создатель, пусть — именно сон, а не предсмертное забытье. ...Дрова в камине прогорели. Дик потянулся, размял занемевшую спину и выбрался из-за полога. После темноты сумрачная спальня показалась ему светлой, как днем. По лепному потолку плясали багряные отблески, вспыхивали на капельках янтаря в деревянных панелях. Каркас ширмы просвечивал сквозь шелк, а нанесенный тушью узор, где черный лев вечно преследовал тонконогую серну, стал полупрозрачным. В ступнях покалывало от долгой неподвижности. Дик прошелся, подбросил поленьев из корзины, разворошил уголья кочергой, чтобы огонь занялся снова, а когда отодвинул полог — вернуться, заметил, что Рокэ лежит на боку, притянув колени к груди и обняв себя за плечи, хотя они с Хуаном укладывали его на спину. Дик безотчетно коснулся ладонью его лба. Все еще горячий... Он запустил руку под одеяло, — поправить мешочки с песком, и обнаружил, что они остыли. — Фриамэнтэ, — прошептал Рокэ. Наверное, почувствовал, что под одеяло проник комнатный воздух. Холодно? В жарко натопленной спальне? Ему нужна грелка. Другая грелка. Дик задержал дыхание, будто ему предстояло прыгнуть в ледяную воду. Повторялся вечер в Тронко, вечер после покушения, когда Рокэ просил растереть ему виски, — и теперь, как тогда, правильный выбор был только один. Он уложил Рокэ в прежнюю позу, лег рядом набок — плечом к плечу, ноги к ногам — и обнял поперек груди. Утром их найдут вместе. Их увидят в общей постели. Но... он ведь еще в Багерлее решил, что это не важно? Перед его носом была гладко выбритая щека. Дик подался на десятую бье, чтобы поцеловать ее, но коснулся дыханием, не губами. Теперь он точно знал, что Рокэ спит. И совершенно не хотел его будить.